gazya.ru страница 1страница 2 ... страница 11страница 12
скачать файл

Annotation


Беды, обрушившиеся на писателя Каллена Гринвича, только вначале казались зловещими выходками обезумевшего маньяка-одиночки Ширмана Ваксса. Спасаясь от идущей по пятам гибели и одновременно пытаясь найти неопровержимые улики вины Ваксса, Каллен убеждается, что он и его семья – очередные жертвы в цепочке уже свершившихся чудовищных преступлений. Изощренная жестокость, безжалостность и… безнаказанность – вот фирменный почерк этого дьявола во плоти, считающего себя первенцем постчеловеческой расы, и его сообщников. Мужество близких и гениальность сынишки писателя оказываются сильнее могущественной организации. Дин КунцЧасть 1Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9Глава 10Глава 11Глава 12Глава 13Глава 14Глава 15Глава 16Глава 17Глава 18Глава 19Часть 2Глава 20Глава 21Глава 22Глава 23Глава 24Глава 25Глава 26Глава 27Глава 28Глава 29Глава 30Глава 31Глава 32Глава 33Глава 34Глава 35Глава 36Глава 37Глава 38Глава 39Глава 40Глава 41Глава 42Глава 43Глава 44Глава 45Глава 46Глава 47Часть 3Глава 48Глава 49Глава 50Глава 51Глава 52Глава 53Глава 54Глава 55Глава 56Глава 57Глава 58Глава 59Глава 60Глава 61Глава 62Глава 63

notes12345678910111213141516171819202122232425262728293031323334353637

Дин Кунц
Безжалостный

Герде, за всё «Из пустяков складывается жизнь». Чарлз Диккенс «Дэвид Копперфилд»«Идея ясна. Речь идет о свете и тьме, и каждый должен выбрать свою сторону». Г. К. Честертон«Люди трагичны… Люди смешны… Всяк человек велик, когда теряет жизнь; и всяк смешон, когда теряет шляпу». Г. К. Честертон «Чарлз Диккенс»



Часть 1
Пенни Бум говорит: «Плюнь и разотри»



Глава 1


Одно я знаю наверняка: могу корчиться от смеха даже с приставленным к голове пистолетом. С какой стороны эта удивительная склонность к веселью характеризует меня – вопрос открытый. Вам придется делать вывод самим. Начиная с одной ночи, мне тогда исполнилось шесть, и последующие двадцать семь лет удача неотрывно сопровождала меня. Ангел-хранитель, приглядывающий за мной, превосходно справлялся с порученным ему делом. За блестящее управление моей жизнью этого самого ангела (давайте назовем его Ральф), возможно, наградили отпуском. А может, перевели к другому человеку. Что-то определенно случилось с ним на какой-то период времени по ходу моего тридцать четвертого года жизни, когда на нас опустилась тьма. А вот в те дни, когда Ральф прилежно выполнял свои обязанности, я (в двадцать четыре года) познакомился и начал ухаживать за двадцатитрехлетней Пенни Бум. До этого такие красавицы, как Пенни, смотрели сквозь меня. Нет, иногда я удостаивался их взгляда, похоже, напоминал нечто такое, что они видели в книге об экзотических грибах, но никак не ожидали (и не хотели) встретить в реальной жизни. С ее умом, остроумием и благородством она просто не могла тратить время на такого парня, как я, вот мне и оставалось только одно – предположить, что какая-то сверхъестественная сила уговорила Пенни стать моей женой. Мысленным взором я видел Ральфа, который, стоя на коленях у кровати спящей Пенни, шептал: «Он создан для тебя, он создан для тебя. И пусть эта идея кажется совершенно абсурдной, он действительно создан для тебя». Мы прожили три года, прежде чем она родила Майло, которому повезло и в том, что ему достались синие глаза и черные волосы матери. Мы намеревались назвать нашего сына Александер. Мать Пенни, Клотильда (в свидетельстве о рождении – Нэнси), пригрозила, что вышибет себе мозги, если мы не назовем его Майло. Отец Пенни, Гримбальд (родители дали ему имя Ларри), однозначно заявил, что не будет мыть пол после ее самоубийства, а у нас с Пенни не хватило бы духа, чтобы сделать это самим. Так что Александер стал Майло. Мне сказали, что фамилия семьи, действительно, Бум и они ведут свой род от голландских купцов. Когда я спрашиваю, чем именно торговали их далекие предки, Гримбальд становится серьезным и уклоняется от прямого ответа, а Клотильда прикидывается глухой. Я – Каллен Гринвич. Фамилия моя звучит так же, как название города в Коннектикуте. С самого детства люди в большинстве своем зовут меня Кабби. Когда я начал встречаться с Пенни, ее мать попыталась называть меня Гильдебрандом, но я этого не потерпел. Гильдебранд – германское имя, и означает боевой факел или боевой меч. Клотильда обожает такие имена, но сделала исключение для нашего сына, когда заявила, что готова пойти на самоуничтожение, если мы не дадим ему имя, означающее любимый и милый. Наш друг и акушер, доктор Джубал Фрост, который принимал Майло, клянется, что мальчик не кричал при рождении и появился на свет с улыбкой. Более того, Джубал клянется, что наш малыш что-то напевал себе под нос уже в родовой палате. Я присутствовал при рождении Майло, но не помню его пения, потому что лишился чувств. И Пенни тоже не помнит, хотя и оставалась в сознании: ее отвлекло послеродовое кровотечение, из-за которого я и грохнулся в обморок. Я не сомневаюсь в правдивости истории Джубала Фроста, потому что с тех пор Майло всегда удивлял нас. Получил прозвище Спуки[1], и не без причины. На свой третий день рождения Майло заявил: «Мы должны спасти собачку». Мы с Пенни подумали, что он разыгрывает какую-то ситуацию, увиденную по телевизору, но потом поняли, что дело серьезное: наш дошкольник действительно собрался в спасательную экспедицию. Залез на стул в кухне, снял с гвоздика автомобильные ключи и поспешил в гараж, чтобы незамедлительно отправиться на поиски попавшей в беду псины. Ключи мы у него забрали, и больше часа он ходил за нами и канючил: «Мы должны спасти собачку». Наконец, чтобы не сойти с ума, мы решили отвезти сына в зоомагазин и переключить его собачий энтузиазм на песчанку, черепаху или их обеих. – Мы почти приехали к собачке, – услышали мы по пути, а еще через полквартала он указал на щит с надписью: «СОБАЧИЙ ПРИЮТ». Мы ошиблись, предположив, что его внимание привлек силуэт немецкой овчарки, а не слова на щите. – Нам сюда, папуля. В клетках сидели десятки брошенных собак, но Майло решительно зашагал по центральному ряду и остановился посередине. – Вот она. В клетке сидела двухлетняя собака весом в пятьдесят фунтов, помесь австралийской овчарки непонятно с кем, лохматая, черно-белая, с одним синим и другим серым глазом. Колли тут и не пахло, но Майло назвал ее Лесси[2]. Мы с Пенни влюбились в собаку, как только увидели ее. В результате одна песчанка и одна черепаха не обрели в тот день новых хозяев. В последующие три года мы ни разу не слышали, чтобы собака гавкнула. Даже задавались вопросом, а подаст ли голос наша Лесси, следуя примеру ее знаменитой тезки, если Майло упадет в заброшенный колодец или окажется в горящем сарае, или вместо этого она попытается дать нам знать о бедственном положении мальчика средствами пантомимы. Пока Майло не исполнилось шесть, а Лесси – пять, не только беда, но даже достаточно серьезные проблемы обходили нашу семью стороной. Все переменилось с публикацией моего шестого романа, который назывался «Джаз ясного дня». Первые мои пять романов стали бестселлерами. Молодец, ангел Ральф. Пенни Бум, само собой, та самая Пенни Бум, известная автор и иллюстратор детских книг. Это прекрасные, веселые книги. Если на то пошло, я влюбился в Пенни не из-за ее ослепляющей красоты, не из-за острого ума, не из-за доброго сердца. Меня сразило наповал ее чувство юмора. Если бы она когда-нибудь потеряла свое чувство юмора, мне пришлось бы ее бросить. А потом я наложил бы на себя руки, потому что не смог бы без нее жить. В свидетельстве о рождении записано, что ее зовут Брунхильда, что означает «вооруженная для боя». К пяти годам она настояла на том, чтобы ее звали Пенни. К тому моменту, когда началась Ваксская мировая война, так мы стали ее называть, Пенни, Майло, Лесси и я жили в южной Калифорнии, в красивом каменном оштукатуренном доме под сенью величественных финиковых пальм. Из наших окон не открывался вид на океан, но мы в нем и не нуждались, потому что нам хватало друг друга и наших книг. Насмотревшись фильмов про Бэтмена, мы знали, что по миру бродит Зло с большой буквы, но никак не ожидали, что оно внезапно, без всякого предупреждения, обратит внимание на наш счастливый дом. И уж представить себе не могли, что Зло притянет к нам написанная мною книга. При выходе каждого из прежних романов я отправлялся в рекламный тур по двадцати большим городам. На шестом уговорил издателя избавить меня от этого длительного и утомительного ритуала. Вот почему в день появления книги на прилавках, во вторник, в начале ноября, я поднялся в три часа утра, чтобы сварить кофе и пройти в свой кабинет на первом этаже. Небритому, в пижаме, мне предстояло дать по телефону тридцать радиоинтервью, расписанных по минутам с четырех до половины десятого утра, начиная с утренних программ на Восточном побережье. Ведущие радио, как бесед со слушателями, как и музыкальных программ, берут интервью лучше, чем их коллеги с телевидения. Редко встретишь телевизионного интервьюера, который читал твою книгу, а вот на радио – это обычное дело. Радиоведущие умнее, веселее и зачастую скромнее. Я не знаю, чем вызвано последнее, возможно, связано с узнаваемостью телевизионщиков, спасибо постоянному появлению на экране, которое раздувает самомнение. А уж оно легко переходит в спесивость. Проведя пять часов на телефоне, я положил трубку с таким чувством, что меня вытошнит, если я еще раз произнесу слова «Джаз ясного дня». И я легко мог представить себе, что буду и дальше писать книги, но не разрешу их публикацию до моей смерти, если от меня снова потребуют участия в их продвижении на рынок. Если вы никогда не привлекали к себе внимание общественности, не впаривали свою работу, в полной мере уподобляясь зазывале ярмарочного «Шоу уродов», заявление о публикации-только-после-смерти может показаться вам перебором. Но самопопуляризация вытягивает из души что-то очень важное, и требуются недели, чтобы окончательно оклематься и решить, что любить себя вновь – это даже правильно. Единственную опасность при схеме «писать, но не публиковать» представлял собой мой литературный агент, Хадсон (Хад) Джеклайт. Не получая комиссионных, он бы подождал, пока я закончу три романа, а потом убил бы меня, чтобы выставить рукописи на продажу. И если я действительно хорошо знал Хада (а я думал, что знаю), он не стал бы договариваться о выстреле в затылок. Нет, постарался бы, чтобы я умер после долгих мучений, а тело мое расчленили и малой скоростью разослали в разные части страны. Тогда один из его клиентов, специализирующийся на документальных расследованиях, смог бы написать леденящую душу книгу о моем убийстве. Если бы ни один издатель не согласился платить большой задаток за книгу о нераскрытом убийстве, Хад нашел бы, кого подставить. Скорее всего, Пенни, Майло или Лесси. Короче, после тридцатого радиоинтервью я поднялся со стула и, преисполненный отвращения к себе, направился на кухню. Собирался съесть завтрак, до такой степени противоречащий нормам здорового образа жизни, что вина за рекордное повышение уровня холестерина затмила бы собой мрачные мысли, вызванные самопопуляризацией. Пенни, на нее я всегда мог положиться, как на себя, перенесла свой завтрак на более позднее время, чтобы поесть со мной и выслушать все невероятно остроумные реплики, которыми я, к сожалению, не воспользовался по ходу этих тридцати интервью. На фоне моих встрепанных волос, небритого лица и мятой пижамы она, в накрахмаленной белой блузке и лимонно-желтых слаксах, смотрелась чистенькой и аккуратненькой, а ее кожа, как обычно, словно светилась изнутри. Когда я вошел, она ставила на стол оладьи с черникой. – Ты выглядишь сногсшибательно, – доверительно сообщил я ей. – Мне хочется облить тебя кленовым сиропом и съесть живой. – Людоедство – это преступление, – предупредил меня Майло. – Не во всем мире, – возразил я. – Есть места, где это вопрос кулинарных предпочтений. – Это преступление, – настаивал он. На шестом году жизни Майло решил, что будет делать карьеру в правоохранительных органах. Сказал, что слишком много людей нарушают законы и миром правят бандиты. И он, когда вырастет, что-нибудь с этим сделает. Многие дети хотят быть полицейскими. Но Майло собирался стать директором ФБР и министром обороны, чтобы иметь возможность воздавать по заслугам злодеям, как внутри страны, так и за ее пределами. Пока же, в преддверье Ваксской мировой войны, Майло подкладывали на стул толстую подушку, потому что ростом для своего возраста он не вышел. Синие буквы на его белой футболке складывались в слово «COURAGE»[3]. Позже это слово на его груди стало восприниматься как предзнаменование. Давно позавтракав, мой сын, в глазах которого светился ум, допивал стакан шоколадного молока и читал комикс. Читать он уже мог на уровне, требуемом для поступления в колледж, хотя своими интересами отличался как от шестилеток, так и от студентов. – Что это за мусор? – спросил я, указав на комикс. – Достоевский, – ответил он. Взглянув на обложку, я в удивлении спросил: «Как им удалось ужать «Преступление и наказание» до размеров комикса?» – Это комплект из тридцати шести двойных журналов, – ответила Пенни. – Он сейчас на номере семь. Я вернул комикс Майло. – Может, вопрос следовало сформулировать иначе… Почему они решили ужать «Преступление и наказание» до размеров комикса? – Раскольников – совершенно запутавшийся человек, – с серьезным видом сообщил мне Майло, постучав пальцем по иллюстрированной классике. – Считай, что нас двое. Я сел за стол, взял мягкую пластмассовую бутылку с жидким маслом, начал щедро выдавливать его на оладьи. – Пытаешься похоронить стыд от самопопуляризации под холестериновой виной? – спросила Пенни. – Именно. Лесси внимательно наблюдала, как я размазываю масло по оладьям. Ей не разрешено сидеть с нами за столом. Но она отказывается целиком и полностью жить на собачьем уровне, вот почему имеет право сидеть на стуле, в четырех футах от стола, все видеть и во время трапез ощущать себя членом семьи. Собака она милая, но вот выражение ее морды зачастую прочитать на удивление трудно. Морда у нее – что лицо у профессионального игрока в покер. Она не пускает слюни. И раньше редко пускала. Не одержима едой, как большинство собак. Вот и сегодня она склонила голову и изучала меня, точно так же, как антрополог изучает представителя первобытного племени, выполняющего какой-то загадочный ритуал. Может, ее потрясла моя способность пользоваться таким сложным устройством, как мягкая пластиковая бутылка, из которой содержимое выдавливается через отверстие, закрывающееся откидываемой крышкой. Действительно, по части инструментов и машин репутация у меня не очень. К примеру, мне больше не разрешают менять спустившее колесо. Если такое случается, я должен позвонить в автомобильный клуб, а по прибытии механиков отойти в сторону и ждать, пока они закончат работу. Я не буду объяснять, в чем причина подобного, потому что история эта не особенно интересная. А кроме того, когда я доберусь до той части, где речь пойдет об обезьяне, одетой в униформу оркестранта, вы подумаете, что я все это выдумал, хотя мой страховой агент может подтвердить – это чистая правда от первого до последнего слова. Бог одарил меня писательским талантом. Он не подумал, что мне также понадобятся навыки по ремонту реактивного двигателя или строительству атомного реактора. Кто я такой, чтобы ставить под сомнение замысел Божий? Хотя… приятно, конечно, хоть раз взять в руки и использовать по назначению молоток или отвертку, избежав при этом последующего визита в травмопункт. Так или иначе, едва я поднес ко рту первый кусок промасленной оладьи, зазвонил телефон. – Третья линия, – прокомментировала Пенни. Третья линия – мой деловой номер, который знают только мои редакторы, издатели, агенты и адвокаты. Я положил вилку с наколотым куском, встал и сдернул трубку настенного телефона на четвертом звонке, прежде чем звонящего переключили на голосовую почту. – Кабби, ты прелесть, – звонила Оливия Косима, мой редактор. – Я слышала от пиарщиков, что радиоинтервью получились просто блестящие. – Если блестящие означает, что выставлял я себя на посмешище реже, чем сам ожидал, тогда их можно так назвать. – Каждому писателю время от времени приходится выставлять себя на посмешище, дорогой. Но ты уникален, потому что не показал себя полным идиотом. – Я над этим работаю. – Послушай, дорогой. Я только что отправила тебе по мейлу три главные рецензии, которые появились этим утром. Первой прочитай ту, что написал Ширман Ваксс. У меня перехватило дыхание. Ваксс рецензировал книги в ведущей общенациональной газете. Его боялись, а потому уважали. Ни один из моих прежних романов он не рецензировал. Эту газету я не выписывал, а потому не читал рецензий Ваксса. И тем не менее знал, что в этой стране он самый влиятельный литературный критик. – И? – спросил я. – Почему бы тебе сначала не прочитать рецензию? А потом мы поговорим. – Хорошо. – Он отдает предпочтение занудному минимализму, Кабби. И в твоем романе ему не нравится именно все то, что обожают читатели. Такая рецензия только увеличивает продажи. Я отвернулся от телефона. Пенни сидела за столом и держала вилку и нож так, будто это не столовые приборы, а смертоносное оружие. Прослушав мою часть разговора с редактором, она почувствовала угрозу благополучию нашей семьи и вооружилась для боя, как Брунхильда, каковой она когда-то была. – Что? – спросила она. – Мою книгу отрецензировал Ширман Ваксс. – Это все? – Она ему не понравилась. – Да что тебе до этого г… гавика, – она глянула на Майло, прежде чем закончить фразу, и заменила ругательство придуманным на ходу словом. А потом еще дальше ушла от ругательства. – Летающего гавика. – Летающий гавик – это кто? – спросил Майло. – Что-то вроде белки, – ответил я, зная, что мой необычайно одаренный сын биологией не интересуется. – Я думаю, что книга потрясающая, а более искреннего критика у тебя нет и никогда не будет. – Да, но тысяч двести человек читают его рецензии. – Никто не читает его рецензии, за исключением придурковатых любителей обидных фраз, не имеющих никакого отношения к содержанию книги. – То есть у него есть крылья? – спросил Майло. Я повернулся к нему. – У кого есть крылья? – У летающего гавика. – Нет. У него воздушные мешки. – Сделай себе одолжение, не читай эту рецензию, – посоветовала Пенни. – Если я не прочту, то не узнаю, что он написал. – Именно об этом я и толкую. – Что значит воздушные мешки? – спросил Майло. – Надуваемые полости под кожей. – Какая-нибудь рецензия, хорошая или плохая, меняла твой стиль? – Разумеется, нет. Я же не флюгер. – Вот и от прочтения этой пользы не будет никакой. – Так он не летает, – указал Майло. – Он… должно быть… просто плывет по воздуху. – Он может летать, – настаивал я. – Но с воздушными мешками, без крыльев… это белка-дирижабль. – Дирижабли летают, – возразил я. – У них есть двигатель и большой пропеллер, расположенный позади пассажирской гондолы. Майло сразу нашел слабину в моей аргументации. – У белок таких двигателей нет. – Нет, но, надув воздушные мешки, гавик очень быстро перебирает лапками, как пловец, и толкает себя вперед. Морда Лесси оставалась бесстрастной, словно у профессионального игрока в покер, но я знал, что мои доводы касательно летающего гавика ее не убедили. Впрочем, не купился и Майло. – Мамик, он опять это делает. Папуля врет. – Он не врет, – заверила его Пенни. – Упражняет сильное и гибкое писательское воображение. – Да? И чем же это отличается от лжи? В ожидании ответа Лесси наклонилась вперед и повернула голову к своей хозяйке. – Ложь причиняет людям боль, – объяснила Пенни. – Воображение добавляет в жизнь веселья. – Вот и сейчас воображение рисует мне такую веселую картину – Ширмана Ваксса атакует заболевший бешенством летающий гавик и убивает его. – Плюнь и разотри, – посоветовала Пенни. – Я сказал Оливии, что позвоню ей, когда прочитаю рецензию. – Не читай, – настаивала Пенни. – Я обещал Оливии, что позвоню ей. Жуя оладью, Пенни печально покачала головой. – Я уже большой мальчик, – напомнил я ей. – Рецензия меня не сломает. Я должен ее прочитать. Не волнуйся… мы над ней еще посмеемся. Я вернулся в кабинет и включил компьютер. Не стал читать письмо и рецензии на экране, сразу их распечатал. Первой прочитал рецензию из «Ю-эс-эй тудей», потом – из «Вашингтон пост». Обе восторженные, что укрепило мой дух. С профессиональной отстраненностью я прочитал рецензию Ширмана Ваксса. Этого сифилитического борова.

Глава 2


В Нью-Йорке Оливия Косима, мой редактор, не пошла на ленч, дожидаясь моего звонка. Я сидел на вращающемся стуле, положив голые ноги на стол. – Оливия, этот Ваксс даже не понимает, что моя книга – в какой-то степени юмористический роман. – Нет, дорогой, не понимает. И ты должен его за это благодарить. Если бы он осознал, что книга забавная, то написал бы, что юмористический роман тебе создать не удалось. – Он думает, что хорошая метафора – «тяжеловесная проза». – Он – продукт современного университетского литературоведения, Кабби. Фигуры речи там полагают подавляющими. – Подавляющими? И кого они подавляют? – Тех, кто их не понимает. – И что… я должен писать так, чтобы радовать безграмотных? – Он так вопрос не ставит, дорогой. Глядя на свои босые ноги, я решил, что пальцы у меня уродливые. И если что-то побудило Пенни выйти за меня, так точно не они. – Но, Оливия, в рецензии полно ошибок… в описании персонажей, в поворотах сюжета. Я насчитал одиннадцать. Он называет мою главную героиню Джойс, тогда как ее имя – Джудит. – Эту ошибку мы все пропустили, дорогой. – Пропустили? – В сопроводительном письме, которое отсылалось с экземпляром книги для рецензентов, ее ошибочно назвали Джойс. – Я читал черновик письма. И одобрил его. – Да, дорогой. Я тоже. Вероятно, шесть человек прочитали и одобрили черновик, и мы все пропустили эту Джойс. Такое случается. Я покраснел от стыда. Унижения. Допущенного непрофессионализма. Но тут же меня осенило. – Подожди, подожди. Он же рецензировал книгу, а не сопроводительное письмо, которое получил вместе с ней. В книге-то Джудит. – Ты знаешь английского писателя Джеймса Балларда? – Да, разумеется. Пишет блестяще. – Он рецензировал книги для… думаю, лондонской «Таймс». И через годы после того, как перестал рецензировать, признался, что писал только хорошие рецензии на те книги, которые не успевал прочитать. Если бы все демонстрировали такое благородство. Какое-то время я переваривал ее слова. – Ты хочешь сказать, что Ширман Ваксс мог даже не прочитать «Джаз ясного дня»? – Иногда ты так наивен, что мне хочется ущипнуть тебя за пухлую розовую щечку. Дорогой, я уверена, он разве что ее пролистал, хотя, возможно, один из его помощников прочитал книгу. – Но это же… это же… нечестно. – Ты очень легко поднимался к вершине, Кабби. Твоя первая книга стала бестселлером. Ты не понимаешь, что в нашем литературном мире есть несколько восхитительных маленьких островков, но плавают они в океане дерьма. Подъем моих стоп уродливостью не уступал пальцам. Я опустил ноги, спрятал под стулом. – С синтаксисом у него нелады. – Да, – согласилась Оливия. – Я частенько прохожусь красным карандашом по его рецензиям. – Ты хоть раз посылала ему правленую? – Я еще не выжила из ума. – Анонимно, разумеется. – Меня устраивает мое лицо, каким я вижу его в зеркале. – Как же он может считаться главным критиком этой страны? – Его уважают в литературном мире. – Почему? – Он злобен и жесток. Люди его боятся. – Страх – это не уважение. – В нашем мире эти понятия очень близки. – Оливия, что мне делать? – Делать? Ничего. Ты всегда получал девяносто процентов хороших рецензий, и точно так же все будет и сейчас. Это хорошая книга. Она будет продаваться. – Но это отвратительно. Такая несправедливость. – Несправедливость в данном случае – гипербола, Кабби. Тебя же не отправляют в Гулаг. – И все равно раздражает. Она помолчала. – Ты же не думаешь ответить ему, Кабби? Этим ты допустишь ужасную ошибку. – Я знаю. – Ты будешь выглядеть, как оправдывающийся сосунок. – Просто он наделал столько ошибок. И не в ладах с синтаксисом. Я, действительно, мог бы выпотрошить его. – Дорогой, его нельзя выпотрошить, потому что у него нет внутренностей. Он – ходячая прямая кишка. Если ты попытаешься вскрыть его, так только перемажешься в дерьме, которое из него полезет. * * *

К тому времени, когда я вернулся на кухню, Майло и Лесси уже ушли, а Пенни закончила завтрак. Стояла у раковины и ополаскивала тарелку, прежде чем поставить ее в посудомоечную машину. Остывшие и поблескивающие жидким маслом оладьи выглядели так же неаппетитно, как и сдутые воздушные мешки летающего гавика. Есть давно уже расхотелось, и я решил пропустить завтрак. – Так ты прочитал рецензию? – Пенни повернулась ко мне, вытирая руки полотенцем. – Но он не читал мою книгу. Может, пролистал ее. Многое неправильно понял. – И что думает Оливия? – Говорит, что он – ходячая прямая кишка. – Ты не должен думать о нем, Кабби. Но, раз уж он пробрался тебе в голову, спусти его. – Обязательно. Она меня обняла. – Ты милый, талантливый, и я тебя люблю. – Только не смотри на мои стопы, – предупредил я, крепко обнимая ее. – А что не так с твоими стопами? – Все. Нельзя мне ходить босиком. Давай пообедаем в «Рокси», отметим публикацию книги. – Вот теперь ты мне нравишься. Чуть-чуть сошел с пути истинного, но теперь вернулся на него. – Может, и вернулся. – Плюнь и разотри. Помнишь, что говорил Гилберт? Она восхищалась творчеством ныне покойного английского писателя Гилберта Кийта Честертона, и ее стараниями я тоже стал его верным поклонником. – «Вред человеку может принести только то, чего он боится», – процитировала она. – У тебя нет оснований бояться такой гниды, как Ширман Ваксс. – Если бы я побрился, почистил зубы и от меня не пахло кофейным перегаром, я бы так крепко тебя поцеловал. Она зажала мою нижнюю губу большим и указательным пальцем и промурлыкала: «Я буду под рукой, когда ты все это проделаешь». В коридоре первого этажа, направляясь к лестнице, я проходил мимо открытой двери своего кабинета и увидел Майло и Лесси, сидящих бок о бок на моем вращающемся стуле, положив на него диванную подушку. Сюжет для Нормана Рокуэлла[4] двадцать первого века: мальчик и его собака плывут по волнам Интернета. Встав за креслом, я увидел на экране вид с воздуха на дом с оранжевой крышей, расположенный у моря. – Это что? – спросил я. – Гугл-Земля[5], – ответил Майло. – Я прогуглил этого парня, где он живет. – Какого парня? – Этого Ваксса. В шесть лет мои технические достижения сводились к помощи моему другу Неду Лафферману в строительстве ракеты, двигателями которой служили петарды, украденные Недом у старшего брата (тот приберегал их для фейерверка Четвертого июля). Нед лишился мизинца на левой руке, меня отвезли в больницу с ожогом носа второй степени. Возникали опасения, что у меня больше не вырастут брови, но они выросли. Майло кликнул мышкой, и аэрофотоснимок участка Ваксса сменился видом его дома с улицы. Кремовые стены, терракотовые наличники, красивый, уютный дом, какие часто встречаются на средиземноморском побережье Испании. Две сорокафутовые магнолии укрывали кронами лужайку перед домом, красные бугенвиллеи оплетали стены, отделявшие участок Ваксса от соседних. – Я думал, он живет в Нью-Йорке. – Нет, в Лагуна-Бич. В отсутствие пробок нас разделяли двадцать минут езды. В век электронной почты Ваксс мог жить так же далеко от издателя, как и я, и тем не менее успевать к сроку сдачи материала. Тот факт, что мы практически соседи, конечно же, удивлял, но речь, безусловно, шла о чистом совпадении. Тем не менее то ли включилась интуиция, то ли дало о себе знать воображение, и по моей спине пробежал холодок предчувствия дурного: не к добру такая вот близость критика, ох, не к добру. – Ты прочитал рецензию? – спросил я Майло. – Нет. Мама же сказала – плюнь и разотри. В этом она разбирается. – В чем? – Почти во всем. – Если ты не прочитал рецензию, зачем ты прогуглил его? – Идея Лесси. Собака повернула голову, посмотрела на меня снизу вверх. – Ширман Ваксс – погавка, – сообщил мне Майло. – Может, это и правда, но говорить так нехорошо. – Я почесывал собаку за ухом. – Это сказал не я. – Маленькие пальчика Майло заметались между клавиатурой и мышкой. Он вывел на экран онлайновую энциклопедию, открыл биографическую страничку Ширмана Ваксса. Наклонившись над сыном, я прочитал вслух первое предложение: – «Ширман Торндайк Ваксс, известный критик, лауреат нескольких литературных премий и автор трех невероятно популярных среди студентов учебников по писательскому мастерству, в какой-то степени погавка…» – Видишь? – Это ошибка, – объяснил я. – Они имели в виду – «загадка». – Загадка? – Ну да, что-то таинственное, ставящее в тупик. – Понятно. Как бабушка Клотильда. – «Ваксс отклоняет почетные докторские степени и другие награды, требующие его присутствия на пубичном мероприятии». – Что такое «пубичное мероприятие»? – спросил Майло. – Тут должно быть «публичном», – я скользил взглядом по экрану. – Получается, есть только одна фотография Ваксса. – Он очень, очень старый. – Правда? И сколько ему? – Он родился в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году, – ответил Майло. – Скорее в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом. – В бумажных энциклопедиях тоже много ошибок? – Нет. – Можем мы купить бумажную энциклопедию? – Само собой. – Так когда мы разберемся с Вакссом? – спросил Майло. – Что значит… разберемся? – Месть, – ответил Майло, и Лесси тихонько зарычала. – Когда мы заставим его пожалеть о том, что он попер на тебя, отец? Устыдившись того, что Майло так легко распознал кипевшую во мне злость, которая и подвигла его на разговоры о мести, я вышел из-за стула, шагнул к столу, мышкой убрал с экрана энциклопедию. – В мести хорошего мало, Майло. – Я выключил компьютер. – А кроме того, мистер Ваксс делает всего лишь то, за что ему платят. – И за что ему платят? – Его дело – прочитать книгу и сообщить своим читателям, понравилась она ему или нет. – Его читатели сами не могут прочитать книгу? – Могут, но люди они занятые, книг выходит много, вот они и доверяют его мнению. – А почему они доверяют его мнению? – Понятия не имею. На моем столе зазвонил телефон. Третья линия. Сняв трубку и ответив, я услышал голос моего литературного агента. – Рецензия Ваксса. Это круто. Ты своего добился, Кабстер. – Что значит, добился? Хад, он меня выпорол. Майло закатил глаза и прошептал Лесси: – Это гудельник. Хад не понимает детей, вот и думает, что они от него в восторге, когда он щиплет их за нос (уши, подбородок) и при этом имитирует паровозный гудок. – Неважно, – отмахнулся Хад. – Это рецензия Ваксса. Ты своего добился. Он воспринимает тебя серьезно. Это большой успех. Нарушая присущее ей молчание, Лесси глухо зарычала, глядя на трубку в моей руке. – Хад, судя по всему, он даже не прочитал книгу. – Неважно. Это статус. Статус продается. Теперь ты – автор Ваксса. Это прорыв. Хотя Хад прикидывается, будто читает каждый мой роман, я знаю, что он не открывал ни одного. Хвалит их, не упоминая ни сюжета, ни персонажей. Иногда он наобум вытаскивает страницу из рукописи и начинает восторгаться предложением или абзацем. Зачитывает их вслух по телефону, будто моя проза может зазвучать свежее и ярче в обрамлении его комплиментов. Да только голосом он ближе не к актеру шекспировского театра, а к аукционисту, продающему крупный рогатый скот. – Автор Ваксса! Горжусь тобой, Кабмен. Сегодня празднуем. Ты это заслужил. – Нечего тут праздновать, Хад. – Возьми бутылку хорошего вина. За мой счет. Сохрани чек. Я оплачу. – Даже Лесси думает, что эта рецензия требует мести, а не празднества. – Бутылку за сто долларов. Или за восемьдесят. Хорошее вино можно купить и за шестьдесят. Подожди. Ты сказал, мести? – Сказал Майло, а Лесси согласилась. Я объяснил, что идея эта не из лучших. – Не реагируй на Ваксса. – Не буду. – Не реагируй, Кабмен. – Не буду. Я же сказал, не буду. – Плохое решение. Очень плохое. – Я уже от него отказался. Майло включил компьютер и вернулся в Гугл-Землю, к аэрофотоснимку дома критика. Сидя на моем стуле, наклонившись вперед, Лесси принюхивалась, словно даже с экрана могла уловить дьявольский запах Ваксса. – Мысли позитивно, – наставлял меня Хад Джеклайт. – Теперь ты – автор Ваксса. Ты – состоявшийся литератор. – Я потрясен. – Огромный шаг вперед. Ты навеки автор Ваксса. – Навеки? – С этого самого момента. Он будет рецензировать каждую твою книгу. Ты привлек его взгляд. Теперь вы повязаны. – Навеки – это так долго. – Другие писатели готовы ради такого убить. Это признание. На самом высоком уровне. – Я за это убивать бы не стал, – заверил я Хада. – Потому что ты уже всего добился. Какой день! Автор Ваксса. Мой клиент. Как же хорошо! Лучше метамуцила. Упоминание слабительного не было шуткой. Чувство юмора у Хада Джеклайта отсутствовало напрочь. Занудный, не знающий угрызений совести, практически не читающий книг, Хад последние два десятилетия – самый успешный литературный агент этой страны. И вышесказанное в большей степени характеризует не Хада, а издательский бизнес. – Автор Ваксса, – в который уж раз повторил Хад. – Невероятно. Потрясающе. Сукин. Ты. Сын. – Сейчас ноябрь, – сухо ответил я, – а на душе у меня весна. * * *

Прежде чем мы с Пенни уехали в ресторан «Рокси», мне позвонили мой издатель, издатель моих аудиокниг, агент по экранизации моих романов и трое друзей. Речь шла о рецензии Вакса. Все, пусть разными словами, повторили совет Пенни: «Плюнь и разотри». – Видела рецензию, Кабби, – с порога сообщила мне Вивьен Норби, которая оставалась с Майло, когда мы куда-нибудь уходили. – Он – невежественный болван. Не обращай на него внимания. – Я уже плюнул и растер, – заверил я ее. – Если хочешь, чтобы я посидела с ним и поговорила, только попроси. Идея мне глянулась. – И что ты ему скажешь? – То же самое, что говорю каждому ребенку, который слишком высокого мнения о себе. Я изложу ему правила пристойного поведения в обществе и ясно дам понять, что знаю, как добиться их выполнения. Пятидесяти с небольшим лет, плотная, но не толстая, со стальными глазами и добрым сердцем, Вивьен уверенностью не уступала гризли, но при этом оставалась женственной. Ее муж, бывший морской пехотинец и полицейский, ныне покойный, так и не смог победить ее в армрестлинге. Как обычно, она пришла в розовом: розовые кроссовки с желтыми шнурками, розовая юбка, розово-кремовый свитер. И в сережках: серебряные котята забирались по серебряным цепочкам. – Я уверен, ты убедишь его покаяться. – Ты только дай мне адрес. – Я бы дал… да только я выбросил написанное им из головы. Плюнул и растер, – повторил я. – Если передумаешь, сразу звони. Закрыв за собой дверь, она взяла меня за руку, словно это был ее дом, и, как гостя, повела из прихожей в гостиную. С расправленными плечами, выпятив внушительную грудь, Вивьен напоминала ледокол, сокрушающий ледовые поля Арктики. Тремя годами раньше она сидела с ребенком Джеймсонов на Лэмплайтер-уэй, когда двое грабителей в масках ворвались в дом. Первый незваный гость (как потом выяснилось, уволенный сотрудник Боба Джеймсона, затаивший обиду на хозяина) отделался разбитым носом, рассеченными губами, четырьмя выбитыми зубами, двумя сломанными пальцами, раздробленной коленной чашечкой и колотой раной в правой ягодице. Вивьен сломала один ноготь. У второго грабителя, которому досталось больше первого, развился патологический страх перед пятидесятилетними женщинами в розовом. Когда прокурор пришла в суд в шейном платке этого наводящего ужас цвета, с подсудимым случилась истерика. Он рыдал, пока санитары не унесли его на носилках. В гостиной Вивьен отпустила меня и поставила принесенную парусиновую сумку рядом с креслом, в котором собиралась провести вечер. – Твоя книга удивительная, Кабби. – Она получила от меня сигнальный экземпляр. – Я, возможно, не такая образованная, как этот высокомерный критик, но я распознаю правду, когда вижу ее. В твоей книге очень много правды. – Спасибо, Вивьен. – А где принц Майло? – В своей комнате, собирает радиоприемник, чтобы связаться с инопланетянами. – С машиной времени ничего не вышло? – Пока нет. – Лесси с ним? – А где ей еще быть? – Пойду пощекочу его. – Мы с Пенни обедаем в «Рокси». Если Майло установит контакт с инопланетянами, позвони. Я вышел из гостиной вместе с Вивьен и наблюдал, как поднимается она по лестнице, чуть уступая в величественности материнскому кораблю в «Близких контактах третьего рода». Когда вошел на кухню, Пенни закрепляла на лицевой панели холодильника листок с клейкой полоской, где написала подробные инструкции по подогреву лазаньи, которую предстояло съесть на обед Майло. – Вивьен взяла командование на себя, – доложил я. – Какое счастье, что мы нашли ее. Когда Вивьен здесь, я не волнуюсь о Майло. – Я тоже. Но тревожусь за нее. Майло опять что-то мастерит. – С Вивьен все будет хорошо, – заверила меня Пенни. – Майло только один раз устроил взрыв, да и то случайно. – Он может устроить и второй. И тоже случайно. Пенни нахмурилась, в глазах читалось знакомое мне осуждение. Но она по-прежнему выглядела восхитительно, и я бы тут же съел ее живой, находись мы в стране с более терпимым отношением к каннибалам. – Никогда. Майло учится на своих ошибках. Следом за ней я вышел из кухни в гараж. – Это намек на мои эксперименты с петардами? – Сколько раз ты сжигал брови? – Один. Еще три только опаливал. Она посмотрела на меня поверх крыши автомобиля. Ее брови насмешливо приподнялись. – Ты опаливал их так хорошо, что запах жженых волос окутывал всю округу. – В любом случае такого уже пять лет не случалось. – Как я понимаю, ждать осталось недолго, – и она опустилась на переднее пассажирское сиденье. – Наоборот, – запротестовал я, устроившись за рулем. – Как тебе скажет любой психолог, специализирующийся на поведенческом анализе, если человек пять лет прожил, не допуская какой-то ошибки, он уже никогда ее не допустит. – Жаль, что сейчас рядом нет такого психолога. – Ты думаешь, он возразит мне, и напрасно. Они называют это «правилом пяти лет». Я завел двигатель, а Пенни нажала соответствующую кнопку на пульте дистанционного управления, включив электрический привод ворот. – Подожди, пока они полностью не поднимутся, а уж потом выезжай, – предупредила она. – Я никогда не выезжал сквозь гаражные ворота, – напомнил я ей. – Однажды въехал в них задом, но это совсем другое. – Возможно. Но, учитывая, что пяти лет с того случая еще не прошло, я предпочитаю не рисковать. – Знаешь, для отпрыска родителей, которые величают себя Клотильдой и Гримбальдом, ты удивительно забавна. – Я и должна такой быть, не так ли? Не сшиби почтовый ящик. – Могу, если захочу. Мы уезжали в прекрасном настроении. И предстоящий вечер обещал только хорошее: вкусную еду, вино, смех и любовь. Вскоре, однако, Судьба подвела меня к обрыву. И я, даже увидев под ногами пропасть, тем не менее шагнул вперед. Не просто шагнул – прыгнул.

скачать файл


следующая страница >>
Смотрите также:
Беды, обрушившиеся на писателя Каллена Гринвича, только вначале казались зловещими выходками обезумевшего маньяка-одиночки Ширмана Ваксса
2827.32kb.
Беды России, как сейчас принято думать, начались с Октябрьской революции
1991.53kb.
1 я только неуверен насчет цены сфер, которые наносят по всему отряду дамаг 75. Вначале думал 800, но все же сейчас склоняюсь, чтобы эту цену повысить, скажем до 1200, а может и еще больше
36.83kb.
Мой Беслан. Синяя «Ока» знак беды…
41.91kb.
Двадцать четыре года тому назад среди моря книг в бывшей Стране Советов неожиданно появилась написанная на идиш книга писателя Натана Забары «Колесо вертится»
479.66kb.
В 1868 году наступает новая эпоха Мэйдзи, власть меняется, новое правительство провозглашает путь на европеизацию, и страна переживает великие перемены. Меняется и отношение к женщине
60.31kb.
Брэд стайгер загадки пространства и времени
2164.36kb.
Фио писателя Наименование книги, журнала Стоимость в рублях
158.69kb.
Урок литературы в 8-м классе по теме
99.88kb.
Сценарий детского литературного праздника (к 100-летию со дня рождения С. В. Михалкова) Составители: Бобринская Т. И
145.22kb.
Слайд: Портрет Фатиха Карима Учитель
73.59kb.
Премьера пьесы приурочена к дате рождения (по месяцу) и дате смерти
17.92kb.