gazya.ru страница 1
скачать файл

Д. Д. Лемехова (Минск)
«КУЛЬТУРА ПИТИЯ» В РОМАНЕ И. БОБКОВА

«АДАМ КЛАКОЦКІ І ЯГОНЫЯ ЦЕНІ»:

ДИАЛЕКТИКА ФОРМЫ И СОДЕРЖАНИЯ
… кава ня ёсьць проста кавай, рэч ня ёсьць проста рэччу.

Ігар Бабкоў

… Яд, мудрецом тебе предложенный, прими,

Из рук же дурака не принимай бальзама.

Омар Хайям
Игорь Бобков — современный белорусский поэт, прозаик, философ, критик. Член Союза писателей Беларуси, международного ПЕН-клуба. С 1995 по 2000 год — главный редактор культурологического журнала «Фрагмэнты». Доктор философии (PhD), преподает в БГУ. Издал две книги поэзии — «Solus Rex» (1992), «Герой вайны за празрыстасьць» (1998). Автор монографии «Філасофія Яна Снядэцкага» (2002), а также эссеистической книги эссе «Каралеўства Беларусь. Вытлумачэньні руінаў» (2005). Роман Бобкова «Адам Клакоцкі і ягоныя цені» (2001) может быть обозначен как переходный, пограничный. Этот текст (или свод текстов) находится, выражаясь словами самого Бобкова, «у “пустой” прасторы паміж, — паміж універсальным канонам (Захадам) і нічым не легітымізаванай унікальнасцю», «лакальным мысленнем» [1]. Мотив перехода границы (выхода за грань) — один из важнейших в романе. При этом текст «дрейфует» между модернизмом и постмодернизмом, новеллистикой и эссеистикой, философствованием и тем, что принято называть «прозой поэта». Подобно тому как категориальная «сетка» придает целостность философской прозе, структуру, «русло» прозы поэта образует система лейтмотивов. В своеобразном эпилоге романа Бобков говорит об этом прямо: «Некалькі вобразаў і ідэяў, якія паўтараюцца праз усю кнігу, мэтафары, якія перацякаюць са старонкі на старонку, прымушаюць думаць пра сымуляцыю прозы на карысьць паэзіі...» [2, с. 106].

Одним из ведущих мотивов романа является мотив питья (или «пития»). Примечательно, что славянизированный (полногласный) вариант слова обладает конкретизирующей, снижающей коннотацией. Понятно, что, говоря о «культуре пития», мы имеем в виду то, что культуролог назвал бы «дискурсивной практикой», а не простое утоление жажды. По Хайяму, культура пития заключается в известных «оговорках»: «Запрет вина — закон, читающийся с тем, / Кем пьется, и когда, и много ли, и с кем. / Когда соблюдены все эти оговорки, / Пить — признак мудрости, а не порок совсем» [3, с. 10]. Осип Мандельштам идет дальше, определяя через питие культуру как таковую: «Да, культура опьяняет… То, что нельзя вывести из рассудочных данных культуры, из учета ее накопленных богатств, есть именно дух пьянства, продукт таинственного внутреннего брожения: узкая глиняная амфора с вином, зарытая в землю» [4, с. 178]. Сравним. с тезисами В. Акудовича: «Культура — гэта падзеi часу, трывала зафiксаваныя ў прасторы… у сытуацыi адсутнасьцi прасторы знакi i атрыбуты ўсiх iншых культураў апынаюцца ля чалавека гэтаксама блiзка, як знакi i атрыбуты культуры уўласнай» [5]. Второй тезис особенно актуален для нас. Действительно, по мере того, как уничтожаются культурные границы и укореняется экзотика, национальные напитки превращаются в международные бренды (вроде кока-колы), появляется возможность сказать (во всяком случае, для Бобкова): «Плятон любіў каву… Я хацеў бы напісаць пра гэта манаграфію. Падрабязна рэканструяваць цырыманіял, паводле старагрэцкіх крыніцаў» [2, с. 60]; «…тысячарукі Шыва п’е кока-колу ў Мак-Дональдсе…» [2, с. 69]; «…твая першая пляшачка («армянскага кан’яку». — Д. Л.) была сапраўдным саторы, калі ты яе выцягнуў сярод вуліцы беларускай вёскі, зьнянацку, на першай бульбе…» [2, с. 65]; «…ён усё бег, утаймоўваючы сэрца, у нікуды, у чымсьці падобны да Дыяніса, а можа й сам Дыяніс, памерлы і ўваскрослы бог, на тлустай і чорнай ральлі Ўсходняй Эўропы» [2, с. 81]. Трагикомический эффект этого приема доведен до абсурда в миниатюре, в основу которой положена «ідэя шыкоўнага падарунка для спадара Х.: дваццаць пяць кактусаў у камплекце з кранікамі для тэкілы». «Реципиенту» предлагается получать мексиканскую водку непосредственно из «носителя», как березовый сок. Мораль: «Зрэшты, як казаў другі спадар Х., галоўнае — верыць. У Бога. Радзіму. Кактусы. У кранікі. У пустату. У тэкілу» [2, с. 17]. Очевидно, что «другі спадар Х.» — Христос, и от этого сокращения комизм приобретает черты корпоративного юмора, что может быть неправильно понято как кощунство.

Оппозиции «полнота — пустота», «присутствие — отсутствие», «поверхность — глубина», «подлинник — суррогат», значимые для Бобкова-философа, актуальны в текстах «питьевого» дискурса. Но тут весьма важна «тематизация» в зависимости от социокультурной ориентации — то есть выбор знакового напитка (содержания-содержимого) и обстановки его потребления (формы-формата). Белорусский канон в романе не прописан: «зубровке» или недавно возрожденной «крамбамбуле» автор предпочитает итальянский аперитив в литовском местечке («Кампары зь ільдом… адзінае, што ёсьць у бары, акрамя мясцовай гарэлкі і падазроных настоек “са смакам ківі”…» [2, с. 91]), французский ликер в Вене («…я запрашаю ўсіх у “Зялёны штраль” на келішак “бенэдыктына”…» [2, с. 58], «кашэрную вугорскую сьлівовіцу» в Варшаве [2, с. 14] или кальвадос в Париже. Хотя некоторые герои Бобкова наследуют короткевическому типу романтического гуляки-жизнелюбца: «У моманты рэдкіх успамінаў ён заходзіць і ў маю сьвядомасьць, — гэтак жа ўпэўнена, як калісьці ў піўнуху, — пацясьняючы ўсіх “несьмяротных”, гётэў з кафкамі і джойсаў з вальтэрамі…» [2, с. 96]. Русский канон в романе является отчетливо табуированным в целом, что весьма характерно для творчества Бобкова. При том, что автор начинал с русскоязычных стихов, по словам того же Акудовича, «гэта, бадай, першы выпадак, калi беларускi паэт цалкам абапiраецца не на расейскую, з фрагментамi беларускай, а на заходнееўрапейскую паэтычную традыцыю», которая «арганiчна i плённа спалучаецца з паэтычнай традыцыяй Усходу» [6]. Прозу Бобкова критик относит к разделу «вызвольнай лiтаратуры», в которой также соединяется несоединимое: это «лiтаратура суiцыдальнага аптымiзму, якая нейкiм дзiўным чынам спалучае ў сабе панылы сплiн дэкадансу з халерычнай энергетыкай футурызму» [6].

Герой Бобкова — «постсавецкі інтэлектуал» (одновременно космополит и патриот, «последний романтик» и «первый буддист»), и в его текстах так или иначе выявляется концепция культуры как сложной (часто парадоксальной) смеси; но модель культурного «котла» («котлована»), актуальная для огромных постколониальных территорий, заменяется принципом «коктейля» (или «купажа»), который применим и к стилю: «…я са зьдзіўленьнем знаходжу сябе сярод югендстылю, у прасторным, прэстыжным “Cafе New York”, дзе цьмяныя турэцкія ўплывы амаль распусьціліся сярод пампезнае Венскае сэцэсыі, крыху разбаўленыя румынскім фальклёрам» [2, с. 57]. Подобным образом описывается и стратегия письма (идиостиль): «Я ведаю: заўтра я напішу пра гэта апавяданьне. Там будзе шмат культурных гульняў, стылізаваных пад успаміны, крыху ўспамінаў, стылізаваных пад культурныя гульні, жменька сэнтымэнтальнасьці, разбаўленай юнацкім рамантызмам…» [2, с. 74]. То же касается и стиля жизни, где главный авторский рецепт: «свабода, суладзьдзе й творчасьць» [2, с. 26], причем «вонкавага суладзьдзя можа і ня быць, звонку ўсё можа выглядаць абсурдам, хаосам» [2, с. 40], как в случае с героем главы «Апалёгія Сакрата»: «…ён расьцягнуў свой кубак цыкуты на дзесяцігодзьдзі, разбаўляючы яго танным чырвоным віном, ромам, гарэлкай, півам ды іншымі напоямі…» [2, с. 96].

И все же по упоминаемости в романе на первом месте стоит безалкогольный кофе (кава). Лишь затем идут коньяк (каньяк / кан’як), чай (гарбата / гарбатка) и вино. Коньяк ассоциируется с одиночеством, борьбой и писательством, вино — с романтикой, праздностью и философией. Все эти практики (особенно, если их смешивать) сопряжены одновременно с комфортом и риском, счастьем и несчастьем («Кіndberg», «Апалёгія Сакрата»).

Упоминается в романе и молоко (в главе «Выспа»), но относится не к «стимуляторам», а к «транквилизаторам», стоя в одном ряду с бромом и инсулином и символизируя «вечнае вяртаньне» [2, с. 103]. Молоко — питье тех, кого признают недееспособными, не берут в расчет, — детей и больных («псыхаў»).



Чай — напиток дружеского (интернационального, коллегиального) общения. В главе «Стары сябра з Захаду» (имеется в виду Западный Китай) доминирует восточный канон (опять же не путать классически далекий Восток с пугающе близким). Как и «Апалёгія Сакрата», глава сфокусирована на личности друга, ретроспективна; при этом заимствует заглавие и разрабатывает проблематику (пишется поверх) прецедентного текста: «На дошцы засталася рэшта нясьцёртых гіерогліфаў, назва верша, — “стары сябра з Захаду”. Я прапанаваў яму гарбаты — у нас яшчэ заставаліся рэшткі язьмінавай гарбаты. Тонкія рысы твару раптам раскрыліся й загучалі, быццам сухая лістота, якую ён жменькай засыпаў у звычайную шклянку і заліў кіпнем» [2, с. 70]. То, что чай заваривает китаец в присутствии изучающих китайский, делает ситуацию в корне отличной от описываемой в «Апалёгіі Сакрата» [2, с. 99 — 100], где подспудно осмеян как западный канон «безумного» чаепития, так и русский канон задушевного «чаёвничания» («побаловаться чайком»). Подлинный канон чаепития автору открывается в выражении лица китайца и в иероглифах стихотворения: «Усялякая цырымонія нараджаецца з прастаты, усялякая да яе прыходзіць. “Ускіпяціце ваду, пейце гарбату”, — апісваў напрыканцы жыцьця гарбатавы цырыманіял Рэкю, дзэнскі майстра. Але здараліся часы, калі нават за высакародную прастату мусіў плаціць пэўнай колькасьцю жыцьцёвых згодаў і кампрамісаў. У такія часы я не цураўся складанага» [2, с. 62]. Мы видим, что канон принимается не полностью, но расценивается как безусловно «трогательный» и «благородный».

Кофе у Бобкова «освящает» и деревенскую хату, и студенческий интернат, и гастроном «Радзіма», и бистро «Хвілінка». Это знак духовной активности и знак любви — к матери, к китайскому гостю, к друзьям, к девушке за стойкой бара, к музыканту, играющему cool jazz в психушке, к призраку джойсовского персонажа, посетившему кафе. Позднесоветским каноном потребления кофе является дефицит [2, с. 25]. Другая крайность — западный канон сверхизобилия, когда «знайшоўшы сябе ў маленькім затаптаным перадпакоі Вялікага Заходняга Сьвету, спрабуеш разам з усімі выбраць з 75 гатункаў кавы свой уласны гатунак, і разумееш, што гэта онталягічна немагчыма, што цывілізацыя, якая прапануе 75 гатункаў кавы, насамрэч цікавіцца ня праўдай, але разнастайнасьцю» [2, с. 103]. Однако подлинно структурообразующим элементом в романе является не кофе, а кафе. Глава «Café “У Топія”» занимает срединное место в композиции. В кафе «проигрывается» роман героя «Менскай оперы». В кафе беседуют архивариус и хозяин фотографии в новелле «Магдачка». В кафе автор начинает писать свою «Апалёгію Сакрата». Как кофе — это больше, чем просто кофе, кафе — это больше, чем просто место, где пьют кофе. Полонизм «кавярня» у Бобкова входит в ряд «майстэрня / вар’ятня / мытня / прыбіральня / трупярня / кнігарня», где каждый образ — альтернативная модель мира. Интересно, что на уровне звучания слово «кавярня» перекликается с латинским сaverna — пещера, грот, полость, пустота, а с другой стороны, с английским соver — покров, чехол, убежище, прикрытие, ширма, отговорка, маска… Бобков создает «многослойный» образ кафе, исходя из его «двоящегося» названия: «У Топія» — «Утопія» (гр. «без места» или «идеальное место»). С одной стороны, это собирательное, фантазматическое кафе: «Як і ўсе іншыя кавярні, якія я сьніў, гэтая пачыналася з даўгога калідору, абарванага ў нішто…» [2, с. 57]. Интерьер с затонувшей субмариной претерпевает различные метаморфозы, кафе меняет место и название, пока не превращается «ў невялічкую кавярню ў адным паўднёвабеларускім горадзе, што месціцца ў гроце на беразе Сожа, на ўскраіне старога парку» [2, с. 58] (имеется в виду Гомель, родина Бобкова). Фигурируют в романе и «невялічкая кавярня на ўскраіне Мадрыду» [2, с. 78], и «невялічкі тэатар у Cafe de la Gare на rue de Temple» [2,с. 94], и знаменитые «праскія кавярні» (в связке с «расейскімі танкамі»*) [2, с. 81]. Присутствие героев в них чисто метафизическое – через память и воображение. Иное дело — реальность: «І вось гэтая кавярня. Маё прыватнае мейсца на Шырокім Менскім Прашпэкце ў Нікуды. Нэўтральная тэрыторыя, дзе можна паліць цыгарэту й думаць пра сваё... Хаця што мы маглі лічыць сваім у гэтым сьвеце?.. Выдавала на тое, што адзіна магчымае выйсьце было ў маўклівай салідарнасьці: кавярня, кубачак кавы… Штоночы тут адбываецца кававая цырымонія… Тут спраўджваюцца няспраўджаныя памкненьні, тут ткуцца вялёны шчасьця» [2, с. 59].

Таким образом «уютное» локальное мышление противостоит глобальному «сквозняку времени». Вновь находим параллель у Валентина Акудовича: «Чалавеку толькi здаецца, што ён шукае iсьцiну, насамрэч ён прагне адно ўтульнасьцi… Бадай вось гэтай прагай утульнасьцi найперш i абумоўлены наш супрацiў сытуацыi татальнага Нiдзе i Нiхто, якую стварыў выбух камунiкацый» [5]. Самое важное — преемственность форм сопротивления; в частности, преображение классического формата «пира» в формат «церемонии». И если в первом случае непременна пропорциональность содержимого (вина и воды, вопросов и ответов), то во втором — его принципиальная переменность.

_________________________

1. Бабкоў І. Адам Клакоцкі і ягоныя цені. Раман у дзесяці гісторыях / І. Бабкоў. — Менск, 2001.

2. Бабкоў I. Постсавецкія інтэлектуалы, “універсальнасць” і “Заходні канон”/ І. Бабкоў. http://www.лiтaрa_net/архiў_клакоцкага.htm.

3. Хайям Омар. Рубаи / Омар Хайям. — М., 1990.

4. Мандельштам О. Слово и культура / О. Мандельштам. — М., 1987.

5. Акудовіч В. Нігдзе і ніхто / В. Акудовіч. http://www.lib.by/frahmenty/6akudovich.htm.



6. Акудовіч В. Уводзіны ў новую літаратурную сітуацыю. Ч. ІІ. http://www.lib.by/frahmenty/8akudovich2.htm.



** На самом деле — советскими танками.
скачать файл



Смотрите также:
Д. Д. Лемехова (Минск) «культура пития» в романе и. Бобкова
89.02kb.
Министерство здравоохранения республики беларусь
4679.53kb.
Беларусь: столица, замки и быт минск -дудутки-мир-несвиж-минск
148.69kb.
Женские образы в романе Л. Н
82.1kb.
1 Выберите правильное определение культуры Культура это все, что окружает человека. Культура это все, что создано человеком. Культура это правильное поведение. Культура это, что было создано в древности. 2
184.17kb.
Народная культура
662.55kb.
Пояснительная записка данная рабочая программа изучения курса «Художественная культура мира 19-20вв.; Взгляд из России»
259.05kb.
Ооо «Голден Тур», Минск, ул
103.94kb.
Достоевский ф м. Нравственно-философские аспекты в романе ф м. достоевского «преступление и наказание»
70.32kb.
«Юность, наука, культура – Север» (Санкт-Петербург, 25 28 апреля 2012 года)
34.84kb.
Рабочая учебная программа основного общего образования
129.35kb.
Ведь зарекался же брать стекло в походы и путешествия, не без грусти повествовал штабс-капитан Позин, роясь в позвякивающих мешочках
322.09kb.