gazya.ru страница 1
скачать файл

Натан Забара

Колесо вертится


Второе рождение книги

Двадцать четыре года тому назад среди моря книг в бывшей Стране Советов неожиданно появилась написанная на идиш книга писателя Натана Забары «Колесо вертится». Она рассказала о жизни евреев средневекового Прованса и Испании. Лишь небольшой горстке людей, еще умевших читать на идиш, повезло стать обладателем этой редкой книги.

По счастливой случайности эта книга попала в руки отцу моей жены Якову Григорьевичу Вольфасу, большому знатоку мировой и еврейской истории и литературы, еврейскому патриоту, потомку известного литовско-еврейского рода, восходящего к Виленскому Гаону. Впечатление от книги и желание познакомить детей и внуков с еврейской историей и культурой эпохи Средневековья было столь велико, что Яков Вольфас, живя в тяжелых условиях, в далеком Казахстане, решился взяться за перевод книги на русский язык.

Жизнь героев книги «Колесо вертится» перекликалась с жизнью евреев нашего времени. Персонажи Забары должны были постоянно отстаивать и защищать свое право на жизнь. Именно эта связь времен помогла нашему отцу многое вложить в умы и сердца детей и внуков, выросших в стране, где евреи были фактически «народностью» без истории и прошлого.

Отец торопился, боясь, что не успеет добраться до последней страницы книги, ведь ему было почти 80 лет. Главный герой «Колесо вертиться» Йосеф бен Меир Забара мечтает побывать в Иерусалиме, и умирает он с этим словом на устах. «Узник Сиона» Яков Вольфас мечтал о том же, и жизнь преподнесла ему последний подарок: он покоится под небом Иерусалима.

В Израиле мы с удивлением узнали, что здесь есть друзья и поклонники таланта Натана Забары. Еще тридцать лет назад они тайком провезли фотокопию книги в Израиль. Теперь она бережно хранится в отделе рукописей Национальной библиотеки в Иерусалиме. Товарищи Забары помнят, как он мечтал увидеть свой роман на иврите и на русском языке. Все это мы узнали от журналиста, «узника Сиона», Михаэля Маргулиса, который был знаком с Натаном Забарой лично. Он-то и подтолкнул нас подготовить нашу семейную реликвию к печати, чтобы имя писателя Натана Забары и переводчика Якова Вольфаса стало известным читателю.

Мы с женой открыли эту постаревшую рукопись, на которой уже выцвели буквы, с трудом перечитали ее и на целый год погрузили в жизнь того времени, готовя текст к печати, но не только ради светлой памяти нашего отца и писателя Натана Забары. Мы чувствовали и понимали, что и сегодня, здесь, в Израиле, мы не так уж и далеки от того прошлого длиною в восемьсот лет. Все те же слезы и жертвы, все та же ненависть и злость окружают нашу маленькую еврейскую страну. Это укрепило нашу уверенность в том, что и нынче эта историческая эпопея интересна и актуальность.
Макс Койфман
Книга первая

День еще велик


Глава 1

Письмо Рамбама


Много лет они не виделись, пока не встретились в городе Люнеле, в провинции Лангедок, что в Провансе, на юге страны франков. Евреи полагали, что «Люнель» происходит от слова «Луна», и называли этот город Мигдаль га-яреах — «Лунная башня».

Здесь и собрался глубокой ночью совет мудрецов Люнеля — знаменитых ученых и уважаемых людей города, на который они оба были приглашены: старый врач Йосеф бен Меир Забара и его давний друг, известный поэт Йегуда бен Шломо Альхаризи. Молодой Альхаризи направлялся на собрание верхом на своем черном жеребце, а старый Забара — пешком, так что пришлось ему месить жидкую грязь своими деревянными башмаками. Забара в шестьдесят с лишним лет оставался бодр и силен, и, хотя и случалось ему иногда прислониться, отдыхая в пути, к стене ближайшего дома, дорожным посохом он до сих пор не пользовался, да и глаза ему служили исправно. В окружавшей его темноте он легко различал местный центр еврейской премудрости — городскую синагогу, кстати, самую высокую в Провансе.

Третий сын знаменитого Мешулама бен Яакова, старейшего раввина здешней синагоги, Ицхак бен Мешулам, созвал сегодняшнее собрание. Старый Забара собирался поведать мудрецам Люнеля, что отправляется в долгое путешествие — в прекрасную страну Италию, чтобы увидеть великий Рим, а потом заглянет в Салерно, где ждет его встреча с единственным сыном, отрадой старости, — Йоэлем.

Невдалеке стремительно сорвался с места всадник; какое-то время Забара еще различал подскакивающую фигуру, но вскоре она исчезла в густом ночном мраке. Тем не менее Забара узнал Альхаризи. Он остановился. Порою он завидовал Альхаризи — поэту, сравнявшемуся с гениями былых времен, да и просто человеку несравненно моложе, крепче и здоровее его самого. Ну что ж, зависть первого рода извинительна: известно, что из творческого соревнования рождается мудрость. Но вот заурядная житейская зависть — низменное, недостойное чувство. Да и нет для нее оснований. Пока он не может предъявить претензии Создателю; наоборот — хвала Провидению! — он еще достаточно свеж и бодр, чтобы поддаться благородному искушению и решиться на новое дальнее путешествие.

С тех пор как скончалась его Ципора и он навсегда оставил родную Барселону, будто вихрь закрутил его, он не мог оставаться на месте, без конца странствовал — из города в город, из страны в страну. И везде, где только была еврейская община, его ожидали теплые встречи и дружеское гостеприимство. Вот и знакомство с Альхаризи он завязал в одном из своих многочисленных странствий. А сейчас Забара и Альхаризи направляются к Ицхаку бен Мешуламу, который считается в Люнеле самым преданным последователем величайшего сына поколения — Моше бен Маймона, известного больше как Рамбам.

Йосеф бен Меир Забара приближается к дому Ицхака бен Мешулама, находящемуся на Длинной улице. Расчесывая бороду, он улыбается и вспоминает притчу Йегуды Галеви: «Мы смущенно улыбаемся, обнаружив в черной как смоль бороде один седой волосок, а он насмехается над нами: что-то будет, когда мы нагрянем целой толпой?» Вдруг он замечает четыре горящих факела, стремительно приближающихся к нему. Он отскакивает в сторону, уступая дорогу четырем слугам с носилками на плечах и с зажженными факелами в руках, но они останавливаются рядом с ним, и он с удивлением слышит знакомый голос, голос своего давнего приятеля — Шмуэля ибн Тиббона.

— Это ты, Бен Меир? На собрание? Как же ты пошел пешком в этой тьме египетской?

Минута — Забара уже сидел рядом с Ибн Тиббоном в крытых носилках. Вокруг то и дело мелькали огоньки, двигаясь в том же направлении, что и они. На колокольне уже давно звонили, возвещая жителям города, что наступила ночь, что пора гасить огни и что все городские ворота заперты. Но к еврейскому кварталу все это не относилось: там следовали собственным законам и обычаям и подчинялись собственным авторитетам.

А в эту минуту на противоположном конце города сторож за хорошую мзду нарушил закон и, невзирая на колокольный звон, распахнул городские ворота, чтобы впустить двух всадников, на лошади и на осле, которые сразу же поскакали в сторону еврейского квартала.

Тяжелые ржавые цепи, прикрепленные большими ключами к двум домам, стоявшим друг против друга на въезде в узкую улочку, преградили им дорогу. На двух столбах крепилась круглая колода, на которую была накручена веревка с пустым ведром на конце. Второе ведро, наполненное водой, стояло на срубе колодца; с громким ржанием, раздувая ноздри, лошадь и осел устремились к воде, но натолкнулись передними ногами на заграждения, и звон цепей нарушил ночную тишину. Один из приезжих соскочил с осла и собирался обойти преграду, как вдруг его остановил оклик второго всадника:

— Танхум, посмотри-ка направо! Что за призрак подбирается к нам?

Танхум оглянулся и скорее услышал, чем увидел, что в темноте действительно кто-то движется — то ли всадник, то ли... Что за странное существо? Вот оно приближается, и слышно, как оно шлепает по грязи, стуча большущими палками. Наконец они поняли, что к ним спешит человек на ходулях. Почему-то он повернул назад — вероятно, заметил двух незнакомцев и испугался. С длиннющими палками под мышкой, с ногами на высоких перекладинах, он спешил убраться подальше и не отзывался на их крики. При каждом движении длинная фигура попеременно качалась то вправо, то влево, понемногу удаляясь. Они пустились в погоню: всадник на лошади — впереди, а Танхум, взобравшись на осла, слегка огрел его по ноздрям и — вдогонку. Поблизости человек на ходулях казался таким же высоким, как и всадники; они подступили к нему с двух сторон, и тогда он остановился и смиренно и смущенно согласился проводить их к еврейскому кварталу.

— Эта улица принадлежит кузнецам, — объяснял он всадникам, — на ночь они всегда запирают свои мастерские, а днем взимают плату с каждого проезжающего по улице.

Человек на ходулях не закрывал рта, не то от страха — совсем один, с чужими людьми, поздно ночью! — не то оттого, что больше всего он любил прислуживать людям, показывать, рассказывать и разъяснять.

— Вот, — говорил он, — они скоро переберутся на другую улицу, шире и лучше, там у каждой двери к стене прибита латунная плошка для масла, и в праздничные дни зажгут фитили, и тогда вся улица будет освещена, как вон тот двухэтажный дом, — видите, колышется пламя от полена, облитого горящей смолой? Сегодня в этом доме важное собрание, я весь вечер бегал, созывал лучших людей города, но не беда, Ицхак, сын Мешулама бен Яакова, хорошо заплатит. Он знает, что я куда расторопнее, чем посыльный. Меня здесь все знают. Все знают, что у меня самые широкие шаги, даже без ходулей, второго такого скорохода не сыщешь. Поэтому, если нужно послать кого-то за город, обычно вызывают меня...

Его перебил окрик ночного сторожа:

— Отзовитесь, кто там?

— Ты что, не узнаешь, не слышишь, кто говорит?

— Я слышу. Это ты, Мацлиах? Но кто эти всадники?

— Они нездешние, приехали издалека. Я веду их на постоялый двор.

— Мы сами найдем... но нам надо на Монетную улицу, — отзывается всадник на лошади.

— На Монетную улицу? Я отведу вас на Монетную улицу. Тьма кромешная, сами вы дорогу не найдете. Вот пусть он вам подтвердит, — приглашает Мацлиах в свидетели ночного сторожа, который тихонько приближается и почтительно смотрит на чужих людей.

— Да, путь под гору, и очень скользко, а дорога такая скверная, что Боже упаси! Вот здесь, в тумане, не видать, сточная канава, а на повороте — такая яма, что свалиться — не про нас будь сказано! — ничего не стоит, — со всей серьезностью подтверждает сторож.

— Мне нужно к Ури, сыну менялы. Он родом из Нарбонна, — говорит всадник.

— Из Нарбонна? Сын менялы? У менялы Йоны есть дочь, может быть, вам нужен зять менялы? — неуверенно спрашивает Мацлиах.

— Он, случайно, не мастер по изготовлению печатей, ваш Ури? — вмешивается сторож.

— Я не знаю. Пожалуй, он и это умеет, — продолжает всадник, — в Нарбонне он славился как ювелир, литейщик и гравер по меди, да он на все руки мастер!

— А-а! — Мацлиах взмахивает руками, теряет равновесие и только благодаря сторожу, подхватившему его вместе с ходулями, не сваливается в грязь. — Я знаю, кто это. Это Ури, талмудист, у него граверная мастерская.

— Должно быть, тот самый Ури, что дает в синагоге уроки Талмуда и режет из слоновой кости украшения для нового ковчега? — догадывается сторож. — Ну да, он, ясно как день! Другого такого мастера на свете нет! Он и впрямь родом из Нарбонна, а теперь наш, люнельский. Если вы и в самом деле к нему путь держите, с вас поздравления: он, благодарение Господу, только что стал отцом!

— Что значит — «только что»? Сегодня? — спрашивает всадник, с трудом сдерживая нетерпеливую лошадь.

— Не сегодня, — засомневался Мацлиах, — пожалуй, уже неделю тому назад. Ты не знаешь, Шалу, ему уже сделали обрезание?

— Я думаю, нет, в городе слышали бы о таком событии, — не совсем уверенно сообщает Шалу.

Несколько увесистых монет вложены в руки Мацлиаха, пара медяков досталась сторожу — и вот оба вызываются проводить всадников к дому Ури. Может быть, Ури тоже отблагодарит за таких гостей. Чтобы взять в руки зажженный факел, Мацлиаху пришлось сойти с ходулей и оставить их у сторожа. Мацлиах шел впереди, меся грязь соломенными башмаками. Его факел сильно чадил, мешая дышать не только всадникам, но и ослу Танхума. Осел упрямился и упирался, не желая сдвинуться с места; Танхум уговаривал его, ругал и даже ударил, но ничего не помогало, пока Мацлиах со своим чадящим светильником не отошел в сторону. Они благополучно пересекли широкую площадь, где на столбе возле ратуши в глиняном сосуде горел масляный фитиль.

— Эта улица принадлежит кузнецам, — объяснял он всадникам, — на ночь они всегда запирают свои мастерские, а днем взимают плату с каждого проезжающего по улице.

Человек на ходулях не закрывал рта, не то от страха — совсем один, с чужими людьми, поздно ночью! — не то оттого, что больше всего он любил прислуживать людям, показывать, рассказывать и разъяснять.

— Вот, — говорил он, — они скоро переберутся на другую улицу, шире и лучше, там у каждой двери к стене прибита латунная плошка для масла, и в праздничные дни зажгут фитили, и тогда вся улица будет освещена, как вон тот двухэтажный дом, — видите, колышется пламя от полена, облитого горящей смолой? Сегодня в этом доме важное собрание, я весь вечер бегал, созывал лучших людей города, но не беда, Ицхак, сын Мешулама бен Яакова, хорошо заплатит. Он знает, что я куда расторопнее, чем посыльный. Меня здесь все знают. Все знают, что у меня самые широкие шаги, даже без ходулей, второго такого скорохода не сыщешь. Поэтому, если нужно послать кого-то за город, обычно вызывают меня...

Его перебил окрик ночного сторожа:

— Отзовитесь, кто там?

— Ты что, не узнаешь, не слышишь, кто говорит?

— Я слышу. Это ты, Мацлиах? Но кто эти всадники?

— Они нездешние, приехали издалека. Я веду их на постоялый двор.

— Мы сами найдем... но нам надо на Монетную улицу, — отзывается всадник на лошади.

— На Монетную улицу? Я отведу вас на Монетную улицу. Тьма кромешная, сами вы дорогу не найдете. Вот пусть он вам подтвердит, — приглашает Мацлиах в свидетели ночного сторожа, который тихонько приближается и почтительно смотрит на чужих людей.

— Да, путь под гору, и очень скользко, а дорога такая скверная, что Боже упаси! Вот здесь, в тумане, не видать, сточная канава, а на повороте — такая яма, что свалиться — не про нас будь сказано! — ничего не стоит, — со всей серьезностью подтверждает сторож.

— Мне нужно к Ури, сыну менялы. Он родом из Нарбонна, — говорит всадник.

— Из Нарбонна? Сын менялы? У менялы Йоны есть дочь, может быть, вам нужен зять менялы? — неуверенно спрашивает Мацлиах.

— Он, случайно, не мастер по изготовлению печатей, ваш Ури? — вмешивается сторож.

— Я не знаю. Пожалуй, он и это умеет, — продолжает всадник, — в Нарбонне он славился как ювелир, литейщик и гравер по меди, да он на все руки мастер!

— А-а! — Мацлиах взмахивает руками, теряет равновесие и только благодаря сторожу, подхватившему его вместе с ходулями, не сваливается в грязь. — Я знаю, кто это. Это Ури, талмудист, у него граверная мастерская.

— Должно быть, тот самый Ури, что дает в синагоге уроки Талмуда и режет из слоновой кости украшения для нового ковчега? — догадывается сторож. — Ну да, он, ясно как день! Другого такого мастера на свете нет! Он и впрямь родом из Нарбонна, а теперь наш, люнельский. Если вы и в самом деле к нему путь держите, с вас поздравления: он, благодарение Господу, только что стал отцом!

— Что значит — «только что»? Сегодня? — спрашивает всадник, с трудом сдерживая нетерпеливую лошадь.

— Не сегодня, — засомневался Мацлиах, — пожалуй, уже неделю тому назад. Ты не знаешь, Шалу, ему уже сделали обрезание?

— Я думаю, нет, в городе слышали бы о таком событии, — не совсем уверенно сообщает Шалу.

Несколько увесистых монет вложены в руки Мацлиаха, пара медяков досталась сторожу — и вот оба вызываются проводить всадников к дому Ури. Может быть, Ури тоже отблагодарит за таких гостей. Чтобы взять в руки зажженный факел, Мацлиаху пришлось сойти с ходулей и оставить их у сторожа. Мацлиах шел впереди, меся грязь соломенными башмаками. Его факел сильно чадил, мешая дышать не только всадникам, но и ослу Танхума. Осел упрямился и упирался, не желая сдвинуться с места; Танхум уговаривал его, ругал и даже ударил, но ничего не помогало, пока Мацлиах со своим чадящим светильником не отошел в сторону. Они благополучно пересекли широкую площадь, где на столбе возле ратуши в глиняном сосуде горел масляный фитиль.

И вот поворот на узкую, тесную улочку, где через открытые окна домов, стоящих друг против друга, можно обменяться рукопожатием. Мацлиаху приходится все время остерегать всадников, чтобы они, Боже упаси, не поранились о стены жалких домишек. Вот низенький балкон — его надо объехать. А вот спуск в погреб, куда ничего не стоит свалиться и переломать руки-ноги, так что и костей не соберешь.

Мацлиах вдруг подпрыгнул и чуть не выронил факел: на него с лаем накинулась собака — видно, лежала и дремала где-то поблизости. Собака плясала вокруг Мацлиаха и вставала на задние лапы, как будто хотела дотянуться до пламени. Мацлиах прятался между всадниками, те силились отогнать собаку, и так, сопровождаемые собачьим лаем, они наконец добрались до дома Ури.

У запертых дубовых дверей Мацлиах нащупал привязанную трещотку — ее рукоятка служила молоточком; он стучал и трещал под окнами, пока во дворе не закричали:

— Прекратите колотить, здесь роженица спит. Кто там?

— Это я, Мацлиах, служка, ткач Мацлиах. Я привел к вам гостей, господин Ури!

Окованная железом дверца неохотно отворилась, и Ури, в ночных туфлях, в наброшенной на плечи хламиде, с ермолкой на голове, предстал перед гостями. Танхум одной рукой придерживал осла, а в другой сжимал поводья лошади, Мацлиах держался поодаль, а второй всадник стоял прямо против Ури.

Ури сразу узнал его. Он радостно приветствовал гостя и обнял, прижимая к сердцу.

— Ты умница, Йоэль. Славно, очень славно. Мы и не надеялись, что ты приедешь, ты как с неба свалился!

Он быстро отблагодарил Мацлиаха несколькими монетами, открыл ворота и показал Танхуму конюшню во дворе. А Йоэля, не выпуская из объятий, повел в дом.

Они поднялись по лестнице. Открывая в темноте одну дверь за другой, Ури все радовался внезапному приезду Йоэля, все расхваливал нечаянного гостя.

— Тебе повезло, Йоэль. Сам Господь послал тебя, и так вовремя, ты и не знаешь, что как раз...

— Я знаю. — И Йоэль посмотрел на Ури, который дрожащими руками высекал огонь из огнива. — Я вижу, как ты счастлив. Я не опоздал?

Ури взглянул на него при свете масляного светильника.

— Ты еще не ввел его в Завет Авраама?

— Ах да, — Ури немного покраснел, — я уже, благодарение Господу, отец моего первенца. Как раз послезавтра... Но это еще не все, Йоэль. — И улыбка Ури засияла радостью и восторгом. — Знал бы ты, какая встреча тебя ждет!

— Кто там, Ури? С кем ты разговариваешь? — послышался нежный женский голос, хрипловатый со сна, но полный любопытства.

«Кцина», — подумал Йоэль. Ури заглянул в спальню успокоить жену:

— Не волнуйся, Кцина, дорогая, ты разбудишь ребенка, лежи спокойно! Мы скоро зайдем. У нас еще один гость, и очень желанный, сама увидишь.

Йоэль снял верхнюю одежду и, стягивая сапоги с острыми раструбами, обратился к Ури:

— Мой слуга там один, в чужой конюшне. Я спущусь к нему.

— Ах, это Йоэль, мой Йоэль! — радостно и звонко воскликнула Кцина и принялась расспрашивать Ури: — Он еще не знает? Ты ему еще не рассказал? Вот и не говори пока! Пусть зайдет сюда, и ты с ним! Заходите оба! Сию минуту! — Ее выразительный голос звучал требовательно.

Йоэль схватил Ури за рукав:

— Иди! Я сейчас приду, только занесу в дом поклажу.

— Нет, нет, — сказал Ури, не отпуская Йоэля, втащил его в открытую дверь и подтолкнул дальше — к нише в стене, где на кровати под балдахином лежали его жена с ребенком.

— Ха! Вот он перед тобой! Встречай гостя, Кцина! А я пойду к твоему слуге, Йоэль, он один не справится. Надо отворить сарай для фуража, а также занести твой багаж. А вы не разбудите малыша!

Йоэль остался один в спальне. Запах розового масла опьянял, белизна постели слепила глаза. В просветах раздвинутого балдахина со всех четырех сторон свисал тяжелый черный бархат, прошитый золотыми нитями. Восковые свечи, укрепленные на вбитых в стену оленьих рогах, освещали улыбающееся лицо Кцины — цветущее, как роза, впитавшая свет и краски восхода и заката... Он хорошо помнил стройность ее лебединого стана, скрытого теперь ослепительной пеной благоухающей постели. А ее голова с распущенными волосами под тонкой серебряной сеткой напомнила ему старинные слова: «Зрелость плодов — в месяц тишрей, цветение деревьев — в месяц нисан, а прелесть красавицы — во все времена года». Ей захотелось, чтобы он приблизился, и она протянула к нему свою белую руку. Йоэль некоторое время держал эту милую руку, а когда захотел выпустить ее, Кцина еще шире улыбнулась:

— Ах, Йоэль! Ты даже не хочешь поцеловать меня! Неужели это стыдно? Или грешно? Ты же мне кровный родич, двоюродный брат. Чего ты стыдишься? Каким же дурачком ты стал на чужбине!

— Нет, Кцина, — он сжал ее пальцы, — дураком я стал рядом с тобой. Конечно, нелепо вести себя так с женщиной, а частенько еще и неприятно, но уж никак не позорно, — улыбнулся он.

— Как тебе не стыдно говорить о том, о чем и вспоминать не следует! Я ведь уже стала матерью. Лучше посмотри на моего ягненочка. — И она распеленала младенца, который лежал рядом с ней.

Кцина, как брату и врачу, доверительно рассказывает ему, как в тот день, когда она рожала, она буквально лезла на стены от боли, пока Господь не помог, и у ее дорогого козлика оказалось достаточно ума, чтобы самому выйти на свет Божий — в среду, в месяц Тевет, под знаком Козерога.

— Скажи, — спрашивает она Йоэля, — правду ли говорит Ури, что все великие ученые и мудрецы рождаются в среду? А он умненький, я сама вижу. Только посмотри на него, когда он спит. Ты бы видел, какой у него ясный, открытый взгляд. Он плачет так мало и так тихонечко, как будто песенку поет. Посмотри, какое светлое личико у моего козлика. Повитуха взяла его на руки, и в тот же миг взошло солнце, красное, как кровь, но чистое и насквозь пронизанное светом. И таким будет мой сыночек.

Но вскоре Кцина заметила, что он отмалчивается в ответ на ее восторги и хвалы ребеночку, и спросила с удивлением:

— Йоэль, ты приехал так неожиданно, что случилось? А как же Салерно, неужели ты бросил медицинскую школу?

— Я уезжаю в Монпелье, там тоже есть медицинская школа.

— В Монпелье?

— Да, в Монпелье. Этот город зовут еще «девственной горой». Нападу на вас сверху, раз уж внизу я терплю провал за провалом, — шутил Йоэль, но его скупая улыбка не могла скрыть обиду, а насмешливые речи — желание побольнее уколоть молодую женщину.

— Что же это Ури так долго не идет? Что он там делает? Вот уж не думала, что ты так разочарован! Какие мрачные речи ты ведешь...

— У меня хватает причин для разочарования, — улыбнулся Йоэль, осторожно прикасаясь к ее лицу. — Ах, Кцина, дорогая, — он возвышался над нею, — ты всегда хорошо ко мне относилась. И там, в Салерно, я знал одну девушку... с таким же коротким и звучным именем, как твое... Ее звали Ктина: маленькая, оживленная и полная прелести. Ее красоты, ума, рассудительности и знаний хватило бы, чтобы щедро одарить трех женщин... но при этом в ней бушевало целое море гордости и упрямства.

— Из-за этого ты уехал?

— Не только из-за этого, конечно. Были и другие причины. Но я хочу сказать тебе...

Кцину смущали и огорчали чувства, о которых он с таким волнением и страстью пытался ей рассказать, и она перебила его на полуслове:

— Йоэль, дорогой, знал бы ты, какой гость к нам приехал! Но я тебе не скажу, догадайся сам!

— Не твой ли отец, дядя Шемтов? Он приехал на церемонию обрезания?

— Нет, не мой отец, — дразнила она его, растягивая слова, — твой отец! Дядя Йосеф бен Меир! Только не прыгай от радости! Его сейчас нет дома, так что не шуми. Рано вечером за ним послали и позвали на собрание у Ицхака бен Мешулама. А Ури туда не пошел...

И вскоре Йоэль сам направился на собрание. Он отказался от ужина, уже стоявшего на столе, и не согласился отдохнуть после утомительной поездки, хотя целый день не слезал с седла. Наскоро умывшись и не взяв с собой даже Танхума, верхом на осле он поспешил к отцу. Ничего, он и сам найдет этот сияющий огнями изнутри и снаружи дом. Они только что проезжали мимо, но тогда ему и в голову не пришло, что он сегодня же там окажется.

И вот он сидит на осле, переполненный нетерпением и тихой радостью: всего несколько минут — и он наконец увидит отца, с которым расстался более четырех лет назад. Все это время они почти ничего не слышали друг о друге, лишь однажды он получил известие об отце. В Салерно приехал римский медик Натан Гаати, он заходил к ним на кафедру, и они познакомились.

— Забара? — переспросил он Йоэля. — У меня был в Барселоне друг, Йосеф бен Меир Забара, поэт и замечательный знаток медицины.

— Это мой отец.

— Ваш отец? Он замечательный ученый, он подарил мне свое сочинение «Отделы души» и прекрасную поэму о всех частях человеческого тела.

И Гамати подробно рассказал, как они встретились в Нарбонне в доме Кимхи, куда отец Йоэля заходил с молодой и красивой женщиной. «Это моя племянница, — объяснил Забара с гордостью, — она приехала в гости из Люнеля».

Кцина! Даже сейчас Йоэль не в силах оторваться от мыслей о ней. Он спешит повидаться с отцом, но видит перед собой ее светлый образ. Как она поднялась со своего ложа, чтобы вместе с Ури проводить его. Видно, мил этот Ури ее сердцу; когда он рядом, все ее существо будто кричит: «Моя душа навеки прилепилась к его душе». А ведь все должно было быть иначе...

Когда он был молод, когда они оба были еще детьми, дядя Шемтов гостил у них в Барселоне. Йоэль, должно быть, приглянулся дяде, и тот сразу же сговорился с его отцом писать тнаим — предварительные условия брачного контракта.

Йоэль ничего не знал. А когда ему минуло семнадцать лет, когда он увлекся медициной и мечтал уехать в Салерно, который в то время славился своей медицинской школой, его послали погостить в Нарбонн. Только почему-то он остановился не у дяди Шемтова, а в доме Кимхи, где старый Забара бывал в молодые годы.

И тут Йоэль почуял, что дело движется к помолвке. Он Кцину еще в глаза не видел, а они уже, можно сказать, вторые тнаим пишут, возмущался про себя Йоэль. Сказали же мудрецы: «В восемнадцать лет — под хупу»1. Но Йоэлю еще нет восемнадцати, и он не хочет так рано связывать себя узами брака, тем более с дочерью родного дяди. Он никому ничего не скажет, а просто сбежит. Все лучше, чем спорить с недавно овдовевшим отцом. Он отправится в Салерно пешком и всерьез займется медициной. Но отец? Он заболеет, он этого не перенесет. Только год, как умерла мать, у отца никого не осталось, кроме него, Йоэля. Были два брата, но и они умерли. Ах, что же ему предпринять здесь, в Нарбонне, чтобы расстроить всю затею! И он думает и ищет выход. Вот уже роковой день, сегодня все решится! Сегодня он должен еще засветло придумать что-нибудь...

И тут Йоэль заметил соседскую девчонку, не то девяти, не то десяти лет. Она вечно крутилась под ногами, всюду совала нос и дерзко болтала обо всем на свете. Внимательно рассмотрев его, девчонка тут же принялась за расспросы: кто он такой, откуда прибыл, что здесь делает и нравится ли ему ее платье? Это платье сшито из лоскутков разного цвета, и в нем наберется добрый десяток разных оттенков...

— Ты знаешь Кцину?

— Кцину? Дочь Шемтова? Что живет неподалеку от ратуши?

— Да, моя красавица... ты устроишь нам встречу, когда стемнеет? Ты ее вызовешь, но чтоб никто ничего не знал. Скажешь ей, что ее ждет... Ну, кто ее может ждать?

— Я скажу, что ее ждет красавец Ури, сын менялы. Тогда она мигом прибежит.

Как только зашло солнце и сгустились сумерки, девочка отвела Йоэля к ратуше. Он старался держаться в тени, возле каменной лестницы. Его заслоняли многочисленные колонны, окружающие здание. Он ждал долго. Уже совсем стемнело. Девочка еще раз позвала Кцину, та обещала выйти при первой возможности. И вот он прячется между колоннами и, коротая время, то пересчитывает ступеньки, ведущие к широким дверям, то высматривает что-то на звездном небе. Девочка просит Йоэля отпустить ее домой, уже поздно, ее будут искать. Он дарит ей монетку и отпускает ее, но с условием, что она никому не проговорится ни единым словом. А она глядит на него и не двигается с места.

— А вы? Как вы найдете дорогу домой? — тревожится девочка.

— Иди, иди, я найду дорогу.

Йоэль остался один. Вдруг он заметил вдалеке молодую женщину, тоненькую, воздушную, в большом платке, закрывающем лицо. Она шла прямо к ратуше, и он преградил ей дорогу:

— Кцина?


— Кто вы такой? — остановилась она в удивлении.

— Я Йоэль из Барселоны, сын твоего дяди Забары. Йоэль, твой жених. Сегодня они хотят объявить о нашей помолвке. Но я не хочу. Ты понимаешь? Я не хочу этого. Мне это не нужно, — выпалил он единым духом и заметил, как она слегка вздрогнула.

Она еще глубже закуталась в платок, так что видны были только большие испуганные глаза.

— Ты тоже должна быть против, — накинулся на нее Йоэль, — это и тебе не нужно. Иди и подними гвалт, кричи, что не хочешь меня ни знать, ни видеть, что я загублю твою жизнь. И не думай, я не шучу. Ты еще не знаешь меня. Не смотри, что я сын своего отца: я подонок, каких свет не видывал, картежник, и играю на деньги, пьянчужка, и вечно валяюсь в кабаках, а напившись, лезу в драку. Я до конца дней своих буду таскаться по миру, как бродяга. И в каждом городе заведу себе девку. Есть у меня одна такая в Барселоне и здесь тоже скоро...

Но вместо того чтобы возмутиться, она звонко рассмеялась и вдруг схватила его за уши. Платок сбился в сторону и открыл веселое, красивое и смеющееся лицо с двумя рядами ослепительно жемчужных зубов в приоткрывшихся устах. Она дергала его за уши, но ее улыбчивое обаяние заставило его забыть о боли. Она заразительно смеялась, и казалось, что ее гордая шея и плечи тоже смеются. Он стоял столбом, пораженный ее сияющей красотой, не в силах рта раскрыть от смущения, пока она наконец не отпустила его уши. Тогда только он схватил ее за обе руки и, опустив голову, испуганно начал просить, чтобы она простила ему все глупости, которые он наговорил, вероятно, обидев ее.

— Глупый, — Кцина положила руки ему на плечи, — как раз наоборот, я готова расцеловать тебя с ног до головы за эти глупости. Мы в один голос будем кричать, что мы не хотим, что мы друг друга терпеть не можем, видеть не желаем...

— Да, но что делать, если я горько раскаиваюсь в том, что только что наговорил?

— Думаешь, все зависит от тебя одного, мой дорогой? — Она опять попробовала обнять его. — Ты мне, пожалуй, нравишься. Да, я очень рада, что у моего дяди такой славный сын, как ты. Но мой суженый — другой, и только с ним я пойду под хупу.

Так он впервые увидел Кцину в тот памятный вечер, вечер их несостоявшейся помолвки. А потом наступили серые, удручающие дни.

Девушка была настоящей красавицей: умна, горда, с головой на плечах. Она получила хорошее образование, умела читать и писать на нескольких языках — ведь дядя Шемтов из купцов-раданитов, а у них женщины с давних пор обучались читать, писать и считать, чтобы им никогда не пришлось обращаться за помощью к чужим мужчинам, если муж или отец в отъезде, в далеких краях. И очень может быть, что именно поэтому она была так отважна и уверена в себе, так твердо стояла на своем и никому не открывала имя своего избранника.

— Придет время, он сам посватается ко мне, — был ее ответ, а пока она не желает, чтобы хоть кто-то пытался проникнуть в ее девичьи тайны. Она требует полной свободы и не желает покидать дворец девичьих мечтаний и радужных снов.

Несколько дней спустя после первого разговора он встретил ее поздно вечером. Она шла одна, с факелом в руке. Они остановились.

— Ты идешь от него?

— Я иду домой, Йоэль. Уже поздно.

— Так темно — он не мог тебя проводить?

— Я ношу с собой его огонь, Йоэль. — Она смеялась над ним, показывая на факел.

— Он красивее меня?

— Ты тоже красив, Йоэль.

— Он умнее меня? Он большой ученый?

— Я не знаю. Очень может быть.

Тут он вышел из себя. Он предчувствует, что хлебнет из-за нее горя. Его мучает подозрение, что ее избранник — Целек, их дальний родственник, беженец из Гранады. Целек — здоровенный, крепко сбитый парень; он воевал, правда недолго, с альмохадами и до сих пор носит рыцарскую одежду и меч на поясе и упражняется в рыцарском искусстве на Сенной площади за городским рынком. Каждый Божий день он выезжает туда на своей лошади, закованный в тяжелый панцирь, с железным щитом в одной руке и с длинным копьем в другой. Все городские мальчишки бегут за ним следом, а заневестившиеся девицы провожают его страстными взглядами. Многие восхищаются его воинственным видом, рыцарским обхождением с женщинами, непривычными речами на чужом берберском языке, который так неожиданно и странно звучит здесь, в Провансе. Но сильнее всего привлекает девушек его необузданная мужественность рыцаря и воина, и это-то больше всего огорчает Йоэля. Он сердито говорит Кцине, что она, должно быть, нашла у своего любимого эти нееврейские достоинства вкупе с пустым высокомерием и распущенностью, недаром она всегда прячется с ним... Но она гневно обрывает его:

— Не смей подозревать дочь еврейского народа в недостойном поведении!

— Ах так? Ты уже и это знаешь?

— Я знаю еще кое-что. — И она быстро повернулась и покинула его, поднимая факел высоко над головой.

«Огонь над огнем, — подумал он, — и огонь в ее сердце ярче огня над ее головой...»
Проходили дни за днями. Отец Йоэля вернулся в Барселону, условившись с сыном, что тот отправится в Салерно — серьезно и основательно изучать медицину. Дядя Шемтов в недалеком будущем снова собирается в восточные края, до Генуи Йоэль поедет с ним, а оттуда уже сам доберется до города своей мечты.

Незадолго до их отъезда вдруг выяснилось, кто же избранник Кцины.

В то время в городе Нарбонне жил недалеко от большой площади некто Хидекель, по профессии меняла. У него был единственный сын Ури. Парень — чистое сокровище, красив, как праведник Иосиф, а в Учении давно уже достиг таких высот, что впору обучать других. Он стал одним из толкователей, которые изо дня в день давали урок в большом бейт-мидраше, объясняя трудные для понимания талмудические тексты. Наделенный глубоким и острым умом, он предпочитал точно понять пшат — буквальный смысл текста, избегал мудрствования, не искал совпадений, чуждался словесной игры и по-своему толковал самые сложные вопросы Устной Торы — Талмуда. Он придерживался трех старых добрых правил, унаследованных от наших предшественников: каждый имеет право обучать каждого, каждый обязан это делать и никто не должен брать за это плату. Он, Ури, никогда бы не превратил изучение Торы в источник заработка. В руках у него спорилась любая работа, и большую часть дня, как и подобает ремесленнику, он что-то придумывал, изобретал, мастерил. Отец его, меняла Хидекель, был состоятельным человеком, и Ури часто донимали расспросами, почему он полностью не посвятит себя Учению, но у него был готов ответ: «Тот, кто живет трудом рук своих, стоит выше праведника».

Еще мальчиком Ури придумывал всякие хитроумные приспособления, вырезал разные мелкие вещички из кости, рога, ракушек и даже из черепашьего панциря. А став постарше, начал помогать отцу: натирал монеты до первоначального блеска, определял пробы золотых и серебряных изделий, высчитывал количество драгоценного металла в монетах. Случалось, он расплавлял монеты в специальном горне и охлаждал слитки, а из драгоценного металла мастерил украшения. Так за ним утвердилась репутация хорошего золотых дел мастера и ювелира. Со временем Ури стал экспертом по драгоценным камням. Он сам выточил всевозможные миниатюрные инструменты, столь необходимые в его работе. Помимо способностей и ловких рук, у него была светлая голова на плечах, а основательные знания помогали ему исправить любой изъян в драгоценном камне.

Среди сокровищ местного епископа был чудесный топаз, который потускнел так, что хозяин начал подыскивать ему замену. Но Ури, хорошенько изучив камень, посоветовал епископу не торопиться — он попробует «вылечить» топаз. Ночью топаз запекли в большом, размером с каравай хлеба, куске теста. А когда утром его вынули, камень радовал глаз прежним ярким цветом и ослепительным блеском и был возвращен довольному епископу.

Однажды Кцина принесла Ури коричнево-желтый камень-феникс, принадлежащий ее матери, который сделался вдруг мутным и бесцветным, как вода. Ури долго и внимательно рассматривал феникс, а еще внимательнее — Кцину. «Два алмаза, — думал он, — блажен, кому достанется один из них — прекраснейший на свете». Кцина несколько раз заходила к нему с этим камнем, а он все искал подход к двум алмазам. Так они подружились. В один прекрасный день Ури взял алмаз, прокипятил его в меду с солью, потом промыл в жидкости, которую не стоит здесь упоминать, прополоскал еще в серной кислоте, и только после этого все грани камня вновь заиграли желтым и коричневым блеском.

К тому времени он уже выполнил для нее множество заказов, мастеря как украшения, так и красивые безделушки. Она приходила в восторг от удивительных и милых штучек, которые он ей придумывал. В каждой маленькой вещичке, что он дарил ей, был тайный язык любви, который она чувствовала и понимала без слов. На серебряной коробочке для благовоний — такими пользуются, провожая субботу, — он сделал голубку, воркующую со своим любимым, и на крышечке серебряные веточки сплетались в обещание любви и верности. На мелких вещицах он вырезал строки из Песни песней. С удивительным искусством он изготовил серебряный кубок для благословения вина размером с наперсток, крошечный семисвечник и даже малюсенький ковчежец из сандалового дерева, на котором вместо надписи «Возлюби ближнего, как самого себя», он оставил одно слово — «возлюби».

Казалось, счастье уже улыбалось им издалека, и как раз в это время Ури оказался замешан в скверную историю. Он порой перебрасывался парой слов с одной соседкой, красивой молодой агуной Тирцей, муж которой вскоре после свадьбы укатил с каким-то богатым купцом в дальние страны. Уже больше года прошло, а он как в воду канул. По городу ходили разные слухи — кто говорил, что корабль, на котором они плыли, утонул, кто уверял, что ее муж вместе с богатым купцом кутят с хорошенькими сарацинками. Надо сказать, что до свадьбы муж Тирцы и впрямь был первым кутилой среди золотой молодежи Нарбонна, но сейчас о нем никто ничего толком не знал. А что же Тирца? Она вертелась возле молодых людей, и незаметно было, чтобы она грустила и тосковала по пропавшему мужу.

В тот день в мастерской Ури собралось много народу, и вдруг с верстака упало обручальное кольцо. Все бросились его искать, но нашла Тирца и тотчас же стала примерять на свой палец.

— Сними кольцо! Оно сделано не для тебя! — настойчиво требовал Ури.

Но Тирце захотелось посмотреть, впору ли ей кольцо, и, спрятав руки за спину, она принялась дразнить Ури. Он схватил ее за руку и попытался снять кольцо, но оно, как нарочно, намертво приросло к пальцу. Ури понял, что вернуть кольцо будет нелегко. А Тирца, играя, борется с ним, ее гибкое тело обжигает, волнует кровь... Ури растерялся, разгоряченный и сбитый с толку, и не торопился выпустить ее из объятий, и вдруг, сам не зная как, выкрикнул:

— Отдай кольцо! А не то я скажу — «ты посвящена мне», и тогда ты пропала, будешь моей «по закону Моисея и Израиля».

И, как водится, нашлись добрые люди, которые стали, забавляясь, уговаривать Тирцу не выпускать из рук свое счастье. Если ее муж жив, надо будет получить развод, а если погиб, что же, еще проще: так и так она может заставить красивого и талантливого Ури жениться на ней, ведь опасные слова были сказаны при свидетелях, уж они-то видели, как она вырвалась из рук Ури и убежала с кольцом на пальце, и непросто будет доказать, кто надел кольцо на ее палец: она или сам Ури. Ведь по еврейскому закону, для бракосочетания достаточно, чтобы жених при свидетелях надел невесте на палец обручальное кольцо и сказал: «Этим ты посвящена мне по закону Моисея и Израиля».

Тирцу вызвали в раввинский суд. Дело затянулось надолго. Ее убеждали и уговаривали, но она не соглашалась ни на какие отступные, хотя воспользоваться своим правом все равно не могла — судьба ее мужа до сих пор неизвестна, и вторично ей замуж не выйти, пока не будет признано, что муж ее умер. Но и Ури связан сетью законов и правил. Даже местные мудрецы, обычно отыскивавшие решение самых запутанных проблем, не могли помочь Ури. Досужая молва утверждала, что для него все пропало, ему придется жениться.

Однако небо сжалилось над ним. В один прекрасный день муж Тирцы со своим богатым купцом появились в Нарбонне. Выяснилось, что они попали в плен, и только большой выкуп, собранный одной восточной общиной, спас их. А по городу разлетелась весть, что Ури наконец-то стал женихом прекрасной Кцины, единственной дочери Шемтова Якири.

Йоэль вспоминает вечер их помолвки. Это случилось перед его отъездом из Нарбонна. Парочка пришла к дяде Шемтову и безо всяких предисловий объявила, что они давно жених и невеста и что все было решено еще до печальной истории с Тирцей.

А теперь Йоэль видел их теплое гнездышко, живой плод их любви и душевное согласие, царящее в доме. А он опять в стороне. И грустное одиночество навевает ему поразительный образ поэта Моше ибн Эзры, скончавшегося, кстати, за год до рождения старого Забары, отца Йоэля. Йоэль мысленно часто говорит с ним как с живым и близким человеком. И стихи Ибн Эзры о цветущей молодости, его сердечные песни о природе, его пламенные строки о любви, женщинах и вине запечатлены в сердце Йоэля. Он произносит их вслух, словами поэта рассказывая ночной темноте и беззвездному небу об отвергнутой любви, о тоске, что разъедает сердце, о минутах горького отчаяния, о неверии в себя — и сквозь мелодию звучных строф, сквозь ритм отточенных фраз ему слышится другой голос, другие слова — простые, будничные, без поэтических ухищрений, слова эти рождаются и из просветленной мысли поэта, и из его, Йоэля, собственного горького опыта. Земля, не изведавшая тепла и холода, не готова к посеву, а кто перенес столько жара и хлада, как Ибн Эзра? И все же, несмотря на несчастную любовь к племяннице, обиду на ее отца, его родного брата, и все семейство, которое воспротивилось их браку, навсегда разлучив их, вынудив его покинуть родной город и дожить до шестидесяти девяти лет в полном одиночестве, на чужбине, без жены и детей, в вечном странствии, — несмотря ни на что, он сохранил нежную привязанность к вечнорадостному потоку жизни, к тому чудесному времени, когда
Освещало солнце ярко

Ночь любви своим лучом,

Аромат наполнил жаркий

Кубок с солнечным вином..

Кто вина отпить не хочет,

Грех великий совершит...*


Йоэль до конца дочитывает стихотворение, затем вспоминает пламенную строфу из другого, а там и еще несколько тихонько переливающихся строк. Но чаще всего ему приходит на память поэма на смерть любимой. Моше ибн Эзра написал эту поэму в сорок пять лет, когда получил известие, что его любимая умерла в родовых муках, дав жизнь сыну, которого ей не суждено было ласкать. Она унесла с собой раскаяние и смертельную тоску о своем нежном и благородном поэте, он же остался верен ее памяти и провел остаток жизни в горьком одиночестве.

Но что смешивать зерно с плевелами? А он со своей любовью к Кцине — те самые плевелы, которые следует отделять от зерна. Увы, с первого же мгновения Кцина выбила у него почву из-под ног. Думая об этом, он повторяет в темноте горькие и едкие строки из элегии Ибн Эзры:


Кричи на слезы, пусть они не льются,

Стонать и плакать сердцу запрети.

Оплакивать умерших бесполезно,

За ними вслед мы все должны пойти.


Ночной сторож рассердился: что за полоумный верхом на осле посреди ночи читает вслух псалмы? Но все же с должной почтительностью проводил незнакомца до ворот большого дома Мешулама: пусть сами разбираются, что делать с этим сумасбродом.
Огромная гостиная была заполнена евреями. Большинство устроились на застланных пышными мягкими коврами дубовых скамьях, расставленных вдоль деревянных стен, покрытых резьбой до самого потолка. У восточной стены, перед помостом из черного сандалового дерева, вокруг огромного стола сидели почтенные граждане города, бородатые и серьезные евреи, многие в меховых островерхих шапках. Их разноцветные шелковые одежды торжественно блестели в сиянии множества огней: на столе в глиняных плошках, наполненных елеем, мерцали фитили, с потолка спускались переплетения оленьих рогов, в гнезда которых были вставлены зажженные восковые свечи, в углах комнаты горели факелы, ярко освещая сидящих молча людей.

Ицхак бен Мешулам, хозяин дома, в синем халате с голубой накидкой на плечах, украшенной жемчугом, выглядел так, будто облачился в отороченный драгоценной вышивкой талит2#. Стоя в центре стола, он громко читал что-то по развернутому перед ним пергаменту.

Йоэль, за плечами опоздавших, столпившихся у дверей, всем телом подался вперед и вглядывался в собравшихся, отыскивая отца. Йосеф бен Меир стоял рядом с чтецом. Отец заметно постарел с тех пор, как Йоэль видел его в последний раз. Немного ссутулившийся, в черной накидке с прорезями для рук по бокам, в одной руке он держал свою меховую шапку, а другую приставил к уху. Его черные волосы, не поредевшие с годами, были покрыты маленькой ермолкой. Йоэль боялся долго глядеть на него, ему казалось, что если их взгляды встретятся, то отец разволнуется и нарушит напряженную тишину, царящую в комнате, где все слушают затаив дыхание.

Он тоже прислушивается, еще не зная, о чем речь; а чтец отчетливо и внятно выговаривает слово за словом: «Вы, жители Люнеля и окрестностей, — ныне вы одни высоко несете знамя мудрости и знания. Вы изучаете Галаху и толкуете законы, вы стремитесь к мудрости. А на Востоке евреи, к нашему позору, стали последними в Учении и в науках. Во всей Сирии лишь в Халебе одиночки еще заглядывают в наши сокровищницы, но и они не ставят больше Учение во главу угла. В Вавилоне осталось двое или трое мудрецов — “основателей виноградника” (толкователи Торы). Во всех других арабских странах уже почти не ведают о сокровищницах Израиля, кроме разве что об агадот и пирушим, легендах и толкованиях. Недавно они получили несколько копий моей Мишне Тора — свода законов еврейской религии, и разослали их в крупные общины. В Индии евреи едва знакомы с Пятикнижием Моисея, что же говорить об Устной Торе. А евреи, что живут меж степных кочевников, знают лишь Письменную Тору и лишь ее указаниям следуют. Судьбу евреев Магриба вы сами знаете очень хорошо — как их заставляют отречься от своей веры, как гонят и вынуждают покинуть родные места и рассеяться по странам изгнания Израилева. Только вы, евреи Испании и Прованса, еще сохранили силы, только вы — залог нашего выживания. Крепитесь и мужайтесь! Будьте тверды, сыны Израиля, продолжая возрождение наше до пришествия пророка Илии.

В день праздника Шмини ацерет, в год 4960 от сотворения мира3. Да отстроит Господь наши города, амен! Моше бен Маймон».

Собравшиеся поднялись с мест, послышались восторженные возгласы и торжественные восклицания. Все обсуждали письмо Рамбама, счастливые обращением Учителя и растроганные похвалами евреям Прованса. Разгорелись споры, комната загудела, как улей. Ученые и уважаемые граждане города встали из-за стола, и их тут же окружила бурлящая толпа.

Йоэль попробовал было протиснуться к отцу, поглощенному беседой с высоким широкоплечим евреем, одетым богато, как франкский вельможа. Под распахнутым дорогим левантийским плащом фиолетового шелка с меховой окантовкой по груди, рукавам и воротнику видна жилетка с вывязанным на груди сердечком из разноцветных нитей. Разговор гостя с отцом все время прерывается, к чужестранцу без конца подходят люди, радостно приветствуют его, долго пожимают ему руки, расточают ему щедрые хвалы, выражая признательность и благодарность. Даже издали заметно, как он доволен и горд, этот разодетый еврей; над его бородой блестит улыбка, а голос гремит на весь зал:

— Я сам не знал, как важен, как дорог подарок, который я везу. Я ведь соблюдал четвертый пункт запрета нашего рабби Гершома, строго-настрого запрещающий читать чужие письма!

— Проделал такой длинный путь, чтобы привезти письмо Рамбама люнельским знатокам! — с сияющей улыбкой обратился к Йоэлю пожилой еврей. — Вот это Ашер, Ашер Официал, да умножатся подобные ему во Израиле! Я ведь знал еще его отца, Натана Официала, того самого, что был придворным евреем и доверенным лицом принца, а позднее короля Людовика.

Натана Официала, известнейшего и мудрейшего еврея во всей стране франков, знали и стар, и млад. Это, должно быть, один из его сыновей, Ашер Официал. С ним-то и разговаривает отец Йоэля, Йосеф бен Меир Забара. Круг людей вокруг них все шире, теперь Йоэль не пробьется к отцу! Что ж, он тем временем понаблюдает за собравшимися. Многие из них давно знакомы ему. Вот стоит в центре большого круга первейший из люнельских ученых, всеми почитаемый Шмуэль ибн Тиббон. А где-то промелькнул друг отца, взбалмошный Альхаризи, а вот еще знакомый — знаменитый Моше Микуси, или Моше-оратор, как его зовут в Барселоне, прославленный морализатор и проповедник. Йоэль слышал его еще в возрасте бар-мицвы, тринадцатилетним мальчиком. Моше Микуси был у них в гостях и подарил отцу копию своей Сефер мицвот га-гадоль, «Большой книги заповедей», где перечислены все 613 заповедей — 265 повелений и 348 запретов. Йоэль смотрел тогда с пиететом и завистью на молодого еще человека — двадцати лет, не больше! — уже прославившегося как полиглот, ученый и знаток Писания. Он свободно говорил на языке Испании, по-арабски и на латыни, а его родным языком был язык франков.

Кто-то положил ему руку на плечо. Йоэль оглянулся. Молодой человек, на вид его ровесник, разряженный в пух и прах, осмотрел Йоэля с головы до ног, улыбнулся и спросил:

— Вы здесь новичок? Я отлично знаю всех собравшихся, а вот вас вижу впервые.

— Да, — смущенно ответил Йоэль.

Йоэль не успел сменить дорожные одежды и теперь стыдился своего вида. На плечах у него был черный балахон — неизменное одеяние путешественника на море и на суше. Он не знал, куда девать ноги, обутые в огромные нелепые башмаки с толстыми войлочными чулками до колен. Как бедно он выглядит на фоне пестрого наряда паренька! На зеленом бархатном камзоле с желтой оторочкой по краю выделялся красный пояс. Дополняли наряд разноцветные штанины: одна — сине-фиолетовая, другая — ярко-красная. Но бойкого паренька не смутило убогое одеяние Йоэля. Он засыпал гостя вопросами: откуда, к кому и зачем он приехал, куда едет дальше?! В Монпелье? Он также собирается в Монпелье, хочет изучать медицину.

От расспросов парень перешел к рассказам и поучениям. Он видел, что Йоэль не из болтунов и отвечает скупо, но сам говорил, не переставая. Он все объяснял и показывал новому знакомому, какие почтенные и уважаемые люди здесь собрались, и он — один из них, за ним тоже послали. Его зовут Эльханан, он младший сын Йонатана бен Давида Га-Когена, это его отцу Рамбам послал рукопись Море невухим, «Наставника колеблющихся», чтобы тот перевел ее на наш святой язык, но отец передал книгу Ибн Тиббону — прекрасному переводчику...

— Вы не слышали? Вы опоздали к началу? Вот Яаков бен Мешулам, самый молодой из пяти братьев. — И словоохотливый Эльханан указывает на человека с большими печальными глазами, который сидит в уголочке на отшибе с мечтательным выражением лица. — Знаете, он живет как отшельник. Наотрез отказался от отцовского наследства, не пьет вина, не ест мяса, постоянно постится и сочиняет трактат — «Книгу даров». А вон там, в черной бархатной шляпе с желтым верхом, его брат, богач Аарон. Он совсем другой, занимается астрономией и философией, а кроме того, отличный стилист и отчаянный упрямец — никогда не отступается от своего первоначального суждения. Сыновья Мешулама — самые богатые люди в Люнеле, но они и в сравнение не идут с Кесерлином. — И он показывает на проходящего мимо еврея с рыжей бородой.

О Кесерлине Эльханан рассказывает долго и подробно. Из-за него ссорится графиня Бланка с королем Филиппом-Августом. В Люнель он попал из Парижа. Кесерлин сбежал из провинции Шампань, принадлежащей графине Бланке. Она разыскала его в Париже, и он, хотя и находился под защитой самого короля, вынужден был бежать и оттуда; он приехал сюда, в Люнель, инкогнито и хочет стать местным жителем. Город доволен — в нем будет проживать один из богатейших евреев страны франков. Конечно, познания его невелики, зато он много жертвует на нужды общины. Поговаривают даже, что он собирается пристроить новый флигель к большой синагоге, чтобы юношам, приезжающим в Люнель изучать Тору, было где остановиться. Он ведь богат, как Корей4, набит деньгами, как... как Брахья Га-Накдан баснями.

— Вы ведь знаете Брахью Га-Накдана? — И он кивает в сторону кругленького пузатенького человечка, который только что плюхнулся на скамейку от смеха, — он держался за живот и колотил руками по коленкам, и окружающие невольно присоединялись, один за другим, к его заразительному смеху. Новый знакомец Йоэля, красноречивый Эльханан, продолжал, указывая на веселого Брахью: — Он сочинил не одну сотню басен. Он очень известен и любим, он не только баснописец, но и знаток грамматики, и еще большой шутник. Впрочем, здесь есть и другие поэты, вон Альхаризи, а вот женоненавистник Йегуда бен Шабтай — кто не читал его книги Пинкас, тот не знает, что за народ эти женщины. А подальше, спиной к нам, стоит Йосеф бен Меир Забара из Барселоны, он тоже поэт, и при этом прославленный врач...

— Я знаю. — Йоэль не знал, как избавиться от докучливого собеседника.

— Вы его знаете? — удивился молодой человек.

— Да, немного.

— А того, кто с ним разговаривает, тоже знаете? — Паренек непременно хотел похвастаться своей осведомленностью. — Это Яаков бен Элиэзер, переводчик. Он первый перевел Калила Вадимна.

— Я знаю. Я и с ним знаком, он друг моего отца.

— В самом деле? Кто же ваш отец?

Йоэль понял, что отделаться от собеседника будет нелегко. Паренек прилип к нему: с кем еще он мог поболтать — он слишком молод для почтенных, рассудительных людей, собравшихся здесь, и уже заслужил репутацию пустого болтуна. Не успел Йоэль рассказать, кто он Йосефу бен Меиру Забаре, как Эльханан тут же бросается сквозь толпу к его отцу — сообщить приятную новость. Йоэль тянет его обратно, не желая, чтобы встреча произошла у всех на глазах. Окружающие с любопытством поглядывают на молодых людей.

Толпа вдруг поредела. Слуги начали отодвигать и выносить из комнаты тяжелые скамьи, убирать лампы со стола. В зале стало гораздо темнее. Отец со своим другом, не прерывая беседы и оживленно жестикулируя, направились к выходу, но Эльханан преградил им дорогу.

— Простите, уважаемый Йосеф бен Меир...

И прежде чем Йоэль успел увидеть удивленные глаза отца и броситься к нему, отцовские руки уже обнимали сына, а радостный голос говорил:

— Йоэль, мой дорогой сын! Хорошо, что ты приехал, мой любимый! Какой у меня сегодня праздник! — Он с восторгом оглянулся по сторонам: — Это мой сын, мой единственный сын! Он врач, как и я, он из Салерно, из прославленной медицинской школы.

Йоэлю пришлось поздороваться со всеми знакомыми отца. Старый Забара отвечал на вопросы вместо сына и удивлялся, как Йоэль попал на собрание. Неужели приехал прямо сюда? Откуда он знал, что отец в Люнеле?

— Я остановился у Кцины, — успокоил его Йоэль.

Йоэль не успел расспросить отца, как поживают родные и близкие в Барселоне: всех позвали на ужин в другую комнату, где уже были приготовлены столы с богатым угощением. Гости рассаживались, кое-кто уже разливал вино по кубкам. Йоэль и его отец оказались рядом с Ашером Официалом, тем самым, что привез письмо Рамбама в Люнель. Йоэля усадили посредине, и отец сказал:

— Сын мой, приветствуй младшего сына нашего великого господина — Натана Официала, да пребудет душа его в райской обители. А вы, Ашер, — что вы об этом думаете? — и он с гордостью указал на Йоэля.

Йоэль смутился. Он жалел, что поторопился рассказать отцу о своих успехах в медицинской школе, — отец рассказывал этому Ашеру подробности, которых ему совсем не надо было знать. Услышав, что Йоэль в свои двадцать с лишним лет все еще не женат, Ашер прикинулся удивленным:

— Еще холостой? А вот когда известный талмудист Амнон пришел к не менее известному талмудисту Хонену без такой шапки на голове, какую носили только женатые мужчины, рав сказал ему, что и разговаривать с ним не станет, пока тот не женится.

Йоэль не остался в долгу:

— Зато талмудист Бен Дзай рассуждал иначе: «Пусть род человеческий плодится и размножается без меня, лишь бы никто не мешал мне учиться».

— Этот юноша великолепен, — весело рассмеялся Официал, — молод годами, но уже умен и находчив.

— Ах, господин Ашер, — притворно вздохнул отец, — не так уж он молод, не только по уму и знаниям, но и по возрасту мог бы быть отцом: ему скоро исполнится двадцать два года.

Тем временем принесли воды для омовения рук. Двое слуг держали кувшин, а один — кружку и полотенце. Йоэль заметил, что Официал делает знаки, как глухонемой глухонемому, незнакомому молодому человеку, показывая, чтобы тот дал полить себе на руки. Парень склонил голову — понял, и они одновременно вытерли руки разными концами полотенца. Йоэль обратил внимание на то, что молодой человек не отходил от Официала, да и за столом сел рядом с ним. Кто же он такой? Все время он молча сидел в сторонке, не проронил ни слова. Неужели немой? Или слуга? Нет, одежда слишком дорогая для слуги. Почему он здесь? Он путешествует с Официалом? Его помощник? Родственник? Почему их не познакомили? Они почти ровесники. Но он будет вежлив, он не станет перебивать старших и расспрашивать Официала или отца. Он приветливо улыбается молодому человеку, как будто хочет завести с ним разговор, как только они снова сядут за стол. Но незнакомец возвращается на свое место, и крупная фигура жестикулирующего Официала разделяет их: поговорить не удалось.

Трапеза в разгаре, кушанья стоят на столе. Кто-то взялся за аппетитное жаркое из телятины, рубленной с рисом и яичными желтками, приправленное жгучим перцем. Это блюдо вызывает сильнейшую жажду, его запивают ароматным виноградным вином. Кто-то ест «патрицу» — смесь из овощей, холодного мяса и тертого имбиря. А сам Йоэль не может справиться с большой рыбьей головой, вываренной в вине с уксусом, с щедро наперченной подливкой. Время от времени Йоэль поглядывает украдкой на молодого незнакомца, — похоже, что... Но вот молодой человек наклонился вперед, он тянется к высокобашенному синайскому пирогу, но блюдо стоит слишком далеко. Тогда он просит кивком и показывает знаками, чтобы ему отломили хоть маленький кусочек этого кондитерского чуда — не больше маслинки. Однако ему передают внушительную порцию райского кушанья. Молодой человек осматривает кусок пирога со всех сторон, потом осторожно откусывает кусочек, и по его довольному лицу видно, что он никогда не пробовал ничего вкуснее.

Отец и Ашер Официал ничего не замечают, они заняты едой, питьем и разговором. Официал рассказывает о своем последнем путешествии. Он был в Кесарии, Луде и Иерихоне. Любопытство Йоэля разгорается, он слушает рассказ о городе Яффо, где большинство евреев — искусные красильщики; они красят в яркие цвета не только ткани, но и кожи и меха, используя пурпурно-красный кармин, темно-синий индиго и светло-голубую краску. К ним приезжают и из ближних краев, и из дальних далей. Официал путешествовал с евреями из Александрии и Антиохии, из Сирии и Ливана. В тех краях евреи заняты корабельным делом. Встречаются среди них и стеклодувы, и чеканщики монет, и гончары. Но, к сожалению, жизнь их становится все труднее и опаснее. До появления крестоносцев их отцы и деды жили в покое и достатке, владели имениями и виноградниками, полными овинами зерна и винными погребами. Когда в святые места вошли чужеземцы, разгорелась вражда между евреями и местными жителями, а завоеватели — да сотрутся их имя и память — так же вершили над евреями насилие, как и в Лотарингии и прирейнских землях.

Ашер Официал везет с собой старинное воззвание, с которым святая иерусалимская община обратилась ко всем нашим братьям в те времена, когда только начались крестовые походы. Воззвание призывало еврейских воинов, вышедших вместе с другими жителями обороняться от врагов, не бежать от вражеских мечей, но стойко принимать удары и раны и даже, если придется, смерть, не приведи Господь. Лучше смерть, чем неизгладимая печать трусости. «Не забудьте, что вы жертвуете жизнью за честь, веру и за землю, которая помнит силу и славу ваших предков, — говорилось в воззвании. — Где бы ни появлялась эмблема зловещего креста, там всегда уничтожали и вырезали евреев, а самых сильных и молодых продавали в рабство...»

— Кстати, — Ашер Официал кивает на молчаливого молодого человека, — вот его я выкупил из рабства.

И Ашер Официал начинает рассказывать, как он впервые увидел парня на невольничьем рынке в Новом Каире — полуголого, с недавно зарубцевавшимися ранами на истощенном теле, но крепкого и стройного, как молодой олень.

— Чем-то он пришелся мне по сердцу, и жалость и сострадание охватили меня. Я решил, что надо его освободить, хотя что мне с ним делать? Невольник мне не нужен. Что ж, если сарацин не запросит слишком много, я заплачу за него и отпущу его на волю, пусть идет на все четыре стороны. И я стал торговаться с сарацином — не из-за него, а из-за женщины средних лет с выбитым глазом. Тот уже был готов отдать ее за бесценок, но я все тянул и как бы невзначай посматривал на парня, а он, видно, сомневался, несмело глядел мне в глаза и бормотал: «Шма, Исраэль… ани йегуди… йегуди ми-Русия»5.

Молодой человек понял, что речь идет о нем. Он перестал жевать, и изящные ноздри обозначились резче над красивым ртом с тонко очерченными губами. Видно было, что ему хотелось что-то сказать, но пришлось довольствоваться мягкой улыбкой. Рассказ Ашера Официала взволновал всех. Йоэль и молодой человек из Руси вышли из-за стола. Молодой человек назвал свое имя:

— Я — Гавриэль, Гавриэль.

Он оживился и обрадовался, его большие темно-карие глаза блестели. Он сказал что-то на своем далеком и чуждом языке, прозванном здесь «языком Ханаана». С ним заговоривали по-испански, по-арабски, на языке франков, к нему обращались с отдельными фразами на святом древнееврейском языке, но молодой человек только моргал густыми ресницами, безуспешно силясь понять незнакомые слова, и смущенно улыбался, и бывал бесконечно рад, когда ему удавалось повторить какое-либо слово и кивнуть головой — мол, это слово ему понятно.

— Да... да... дядя... Багдад. — Они догадались, что он отправился в Багдад к дяде Шмуэлю бен Али.

Среди гостей, обступивших Официала, многие понимали несколько языков и даже говорили на них. Да и сам Официал в далеких поездках, ведя дела с купцами из разных стран, приобрел недюжинные познания в языках. Кроме своего родного языка франков, языка страны, где он родился и жил, он еще мальчиком выучил язык Прованса и древнееврейский язык. Позднее он научился свободно говорить и на языках римлян и испанцев, понимал по-гречески, на Востоке мог столковаться с сарацином по-арабски, а с персом – по-персидски. Однако речь этого молодого человека была ему непонятна. Они проделали вместе долгий путь, а ему всего-то и удалось узнать — и то с чужой помощью, — что Гавриэль – из далекой Руси и что в Багдаде живет его дядя. Где-то в пустыне его караван был захвачен в плен. Их обобрали до нитки и продали в рабство. Гавриэль пытался бежать, но его поймали и вырезали полосы кожи на ногах — для устрашения. Пока Официал собирался отвезти его к себе домой, а там видно будет, как с ним дальше поступить. Может, он отправит его с евреями, которые через Германию и Польшу поедут на Русь по торговым делам.

Вокруг молодого человека из Руси уже целая толпа. Он прочитал им по памяти несколько молитв и псалмов, но понимает ли он, что говорит? Он с грехом пополам разбирает пару строк из еврейской книги, но он самый настоящий еврей, такой же, как они, и, как подобает еврею, был в свое время введен в завет праотца Авраама.

«Всему виной наше многоязычие», — думает Йоэль. Ведь и сам он — спроси, какой язык ему родной, он не сумеет ответить. В детстве он говорил по-андалусски, отец разговаривал с ним на провансальском. На этих языках евреи пишут квадратными, то есть еврейскими, буквами, и в них столько слов и выражений из оры Письменной и Устной, что нееврею их не понять. Позднее он учился на языке наших предков и на арабском. В Салерно же изучают науку медицину на латыни и на греческом. В своих сочинениях Йоэль, как и отец, пользуется языком Торы. Что ж, с древних времен, где бы ни жили евреи, язык страны становился их родным языком — скажем, греческий язык Филона Александрийского, арамейский язык евреев Вавилона. И в родной стране, оказавшись под чужим владычеством, евреи говорили на арамейском, арабский стал языком гаонов6, а персидский — языком персидских евреев... Вот и этот молодой человек из Руси говорит на своем таинственном языке.

В Салерно, где учился Йоэль, он встречал уроженцев Рима, страны бриттов и Германии, и каждый говорил на языке своей земли. Правда, один еврей из Германии рассказывал ему, что в их речи укоренилось столько слов из языков соседних народов и так изменилось произношение, что скоро нельзя будет и заметить родство их диалекта с настоящим немецким языком. Особенно изменился язык евреев Богемии, Моравии и Польши.

От размышлений о различии и сходстве языков Йоэль перешел к мечтам о далеком будущем, когда человечество станет единым народом с единым языком, и неожиданное восклицание «Колесо вертится!», раздавшееся за его плечом, показалось ему ответом, обращенным к нему, откликом мыслям и чувствам, нахлынувшим на него.

В действительности же эти слова, произнесенные средним из пяти сыновей Мешулама, обращены не к нему, а к Кесерлину. Говорящего тоже зовут Ашер, он тезка Официала и самый богатый среди своих братьев. Это видно по его одежде: застегнутый хитон без рукавов, расшитый и отороченный серебряными нитками, золотая цепь на груди, пальцы унизаны драгоценными перстнями. Он говорит с Кесерлином на своем родном провансальском наречии, а тот отвечает ему на языке франков. Тем не менее они хорошо понимают друг друга. Ашеру Мешуламу посчастливилось родиться и жить в благословенном Провансе вблизи Пиренейских гор, где проходит испанская граница. Аристократы, рыцари и все население этой страны поддерживают постоянные контакты с соседним, сравнительно свободным государством. Они не так ожесточены, как жители севера страны франков, где правит жадный до денег король Филипп-Август, и не так задавлены и унижены властителями, как евреи Германии. В отличие от Кесерлина, на своей шкуре испытавшего погромы, притеснения, преследования, резню, особенно во времена крестоносцев, сын Мешулама еще не пережил ни бедствий, ни катастроф, поэтому неудивительно, что он с восторгом говорит о своем высоком положении и гордится местом своего рождения. Ведь его предки живут здесь с незапамятных времен. Четыреста лет тому назад они владели огромными поместьями с пашнями, лесами и виноградниками. Права их были подтверждены самим королем Карлом Великим, и тщетно билось местное духовенство во главе с епископом, пытаясь опротестовать право евреев на владение такими богатствами; святой церкви не помогло даже вмешательство папы Стефана Пятого, угрожавшего тогдашним правителям Прованса отлучением за предоставленное евреям право владеть землей и утверждавшего, что не могут истинные христиане быть подвластны тем, кого отверг Господь. Ядовитая травля церковников привела к тому, что в 893 году одного из предков Ашера — его прапрадеда не то в седьмом, не то в восьмом колене — вознамерились лишить права наследства. Но ему удалось получить охранную грамоту от короля Карла Простоватого. Грамота сохранилась и по сей день; черным по белому в ней написано, что еврей Гидеон и его сыновья с разрешения короля являются и останутся в будущем владельцами всех своих имений, расположенных вокруг Люнеля и Сен-Жиля, им принадлежат поля, луга, виноградники, мельницы, дороги и тому подобное.

Так обстояли дела в далеком прошлом, двести лет тому назад. Сегодня же, увы, королевский пергамент, до сих пор хранящийся у него, не имеет никакой силы. Отец его, Мешулам бен Яаков, мир праху его, всегда помнил рассказы своего деда о том, какой огромный доход приносили эти земли. Но со временем их владения уменьшались и съеживались: то новый монастырь откупил участок, то церковь отрезала себе землицу, лежащую рядом с ее святыней, потом пошли дворяне и бедные рыцари, а затем наступило время, когда еврей сам не желал (да ему и не разрешали) воспользоваться своим правом на владение землей. Христиане-землевладельцы становились постепенно господами не только над землей, но и над мужиками, над их рабочим временем и отдыхом, над сном и едой, над праздником и посещением храма. Порабощенный с головы до ног, от рождения и до смерти, крестьянин жил хуже, чем последний раб...

Люди с удивлением внимают разгорячившемуся Ашеру бен Мешуламу, а он продолжает свой рассказ:

— Недавно приезжает ко мне господин барон де Сен-Жак и уговаривает меня предоставить ему большой заем. Долги у него огромные, платить нужно, а в залог он предлагает мне свое имение. Да-да, то самое, былые владения моих предков!

Все знают, что Ашер несказанно богат, но знают и то, что по сравнению со своими братьями он грубиян и невежда: никто из них не решился бы на таком собрании говорить про заем. Ведь многие из приглашенных сурово осуждают ростовщичество и терпеть не могут процентщиков.

Оказавшись лицом к лицу с Йоэлем, Ашер Официал сказал:

— Приезжай ко мне в гости и наговоришься с ним, с этим русичем, сколько душе твоей угодно. К тому времени он уже, надо полагать, будет и понимать и говорить на нашем языке. Ты нравишься мне, Йоэль бен Йосеф, а отцу твоему я равных не встречал. Если приедешь, я познакомлю тебя с Менухой, моей старшей. Может, ты и ей по сердцу придешься. Правда, под хупу ей рано, она у меня, как козочка... — И он со вкусом рассмеялся, не снимая руку с плеча Йоэля.

Йоэлю почему-то стыдно рассказать отцу, что Ашер Официал пригласил его к себе. Он подозревает, что тот шутил или, может быть, был слегка навеселе.

И вот они с отцом вдвоем сидят на осле. Осел тащился медленно, но они и не торопятся, дорогу искать не надо. Осел, почуяв поблизости ослицу, вдруг останавливается и раздувает ноздри.


Ури читает в своей комнате, ожидая возвращения гостей. Уже третья ночная стража, а они не возвращаются. Распорядок завтрашнего дня все равно безнадежно нарушен, он привык вставать на рассвете и задавать своим подмастерьям работу на день. Когда же он выспится? Перед заходом солнца каждый работник получает у него свой дневной заработок — и остается доволен: Ури платит больше других хозяев. Ему удалось также заинтересовать подмастерьев уроками Талмуда. Он чуть ли не насильно переманивал их из религиозной школы при синагоге, где им давали крышу над головой и даровое питание.

— Вы же глупцы, — убеждал он их, — в Гемаре в трактате Сангедрин говорится, что голод держался семь лет, но так и не добрался до дома ремесленника. — Ури никогда не упускал случая рассказать о мудрецах Талмуда, не гнушавшихся работать простыми ремесленниками. Кстати, великий рабби Акива долгие годы был простым работником. Йегуда бен Ханания был кузнецом, Иехемия — гончаром, Йоханан — сапожником, а Йегуда бен Элиягу — бондарем, и такие бочки делал, что вино в них приобретало особый вкус и аромат.

Уроки Ури были ясны и доступны. Непримиримый противник схоластики, царившей в христианском богословии, он умел просто и понятно объяснить изречение мудрецов, пояснение или утверждение толкователей Талмуда. Его ученики записывали самое главное из его объяснений, и постепенно образовалась целая коллекция заметок. Чего в ней только нет! Здесь отмечено все, чего он достиг, здесь целые выдержки из ученых рукописей, а попутно чье-то интересное наблюдение, острое словечко, каламбур или объяснение, пришедшее в голову одному из его учеников. Придет время и этим записям.

Перелистывая эти заметки, Ури вспоминает мудрую мысль из трактата Пиркей авот — «Поучения отцов»: «Многому я научился от своих учителей, еще большему – от моих товарищей, но больше всего — от моих учеников». А он сам сказал недавно одному из своих учеников, Менахему, молодому граверу по меди:

— О Менахем! Только вчера у тебя выросли рога, а ты уже пытаешься пырнуть ими! Ну что ж, покажи нам, что ты умеешь!

Менахем сумел немало — переписал две копии заметок с собственными замечаниями и добавлениями, выказав при этом недюжинные знания.

Среди ночи Ури встал посмотреть, в порядке ли Кцина и младенец, но по дороге услышал рев осла и стук в ворота. Он вышел из дому и провел гостей в приготовленную им комнату, где их ждали две постели и большой кувшин с водой. Ури собирался пожелать им доброй ночи и отправиться спать, но дядя Йосеф задержал его и стал выговаривать за то, что он не был на собрании.

— Не кощунство ли это по отношению к Рамбаму, светочу Израиля?

Ури отмалчивался, а Забара сердился:

— Я знаю, знаю вашу точку зрения, ваши парадоксальные мысли. Вы сбиты с толку, вы слепы. Вы ни на йоту не умнее, чем служанка греческого мудреца Фалеса, который так загляделся на звездное небо, что упал в яму. Она высмеяла его и сказала: «Как вы можете различать, что творится на небесах, если не видите, что делается у вас под ногами?»

Ури продолжал молчать. Сегодня у него уже был спор с дядей, когда тот явился с неожиданной новостью, что привезли письмо от самого Рамбама, величайшего и единственного светоча нашего изгнания, и все обязаны пойти послушать. Слова дяди задели Ури, и он высказал свое суждение о Рамбаме.

— Для меня, — Ури старался говорить спокойно, — шесть разделов Талмуда — это ристалище, где состязаются крупнейшие ученые, одинаково мною почитаемые. Утверждения одного не более авторитетны, чем утверждения другого, пока они не обоснованы и не прояснены. В этом поединке каждый вправе, наряду с гением поколения, настаивать на своем и держаться собственного мнения. Неужели Рамбам хотел бы превратить это огромное свободное море, бурлящее жизнью, в съежившуюся пересохшую речку, подобную его сочинению? Его книга — для одиночек: кто переварит все эти голые законы, далекие от нашего сердца и ума? Зачастую холодные предписания утратили всякую связь с нашей жизнью, а здесь, на чужбине, в изгнании, они только опутывают душу народа, вызывая протест и возмущение.

Его речи настолько вывели дядю из себя, что он ругался и кричал:

— Не сметь! Против такого гения ты не вправе рта раскрыть! Ты говоришь, как пустой мальчишка! Лучше замолчи, не желаю тебя слушать! — И от огорчения он даже отказался от носилок, которые Ури заказал для него. Четыре носильщика стояли наготове с носилками, а Забара отправился пешком в темноте по грязной дороге.

Но теперь, глубокой ночью, он не хотел пререкаться с Ури. Глаза Ури обещали новые жаркие споры, а Забара не знал, на чьей стороне будет его сын. Пока Йоэль и Ури молчали. Может быть, им больно слышать тихий голос старого человека, который говорит спокойно, скромно и искренне. Но вдруг в его речах прорвался стон отчаяния, жалоба на испокон века горький жребий. Он устал и измучен, но говорит страстно и убедительно:

— Вот два года назад скончался арабский философ и врач Ибн Рушд, известный христианам под именем Аверроэса. Его тоже всю жизнь преследовали, его не желали признавать, хотя все знали, что если законы природы открыты для нас Аристотелем, то самого Аристотеля нам открыл Ибн Рушд. Кстати, его комментарии к Аристотелю перевел наш Ибн Тиббон, и теперь их читают и на латыни, и на греческом. Вот они, гиганты нашего века: сын мусульманского кади Ибн Рушд и сын еврейского даяна Рамбам, оба гениальные философы, оба пострадали от альмохадов, оба стали врачами у халифов. Их труды прогремели в Земле Израиля, в Испании, на юге страны франков, во всех арабских странах. И вот появляется араб Газали со своим памфлетом «Опровержение философов» — гадкой клеветнической книжонкой, направленной против Ибн Рушда. А теперь и у нас вырастают ядовитые тернии, которые пытаются задушить цветущее, сильное и высокое дерево.

«Что за человек этот Ури? — размышляет про себя старый Забара. — Он сын менялы, но и зять моей сестры. В Люнеле его считают чужаком, толкователи и ученые его сторонятся. А он упорно зовет себя Ури из Люнеля и гордится тем, что он не только ученый, но и искусный ремесленник».

Йоэлю нравится попытка Ури подвергнуть сомнению величие Рамбама с помощью его же предпосылок. Спокойно и сосредоточенно Ури повторяет рассуждения Рамбама из Море невухим. Видно, что он основательно проштудировал эту книгу и теперь, как скромный толкователь, не мудрствуя лукаво, разъясняет темные места.

Йоэль совершенно согласен с Рамбамом: все в мире предназначено на пользу человеку. Пока наши знания ограниченны, но будущие поколения еще убедятся в необходимости существования всего живого на земле: и диких зверей, и ядовитых змей, и всяких пресмыкающихся. Наступит время, когда человек, венец творения, научится использовать кажущееся зло себе во благо. Рамбам утверждает, что все на земле имеет свое назначение. Растениям и животным даны качества, которые обеспечивают им возможность существования. Так же и человек: он ест, пьет, растет, плодится, размножается. Но человеку даны еще и рассудок, и знание, и мысль — они и возвышают человека, созданного по образу и подобию Творца.

— Тут он уже не наш, — Ури возвысил голос, резко и гневно бросая упрек дяде в лицо, — тут он совсем чужой. Он в плену у древних греков, твердо убежденных, что вечная жизнь — только для них, только для выдающихся умов, только для философов. Философ бессмертен, а остальные — это животные в человеческом обличье, чей дух умирает вместе с телом.

Ури, волнуясь, разражается гневной тирадой против Диогена, искавшего человека со светильником средь бела дня, против Сократа, считавшего, что женщина — ошибка природы, против Аристотеля и всех тех, пред кем старый Йосеф бен Меир Забара склоняет голову.

— Мышление человека еще так далеко от совершенства, — вмешивается Йоэль, — что я не понимаю Рамбама, который упорно стремится улучшить наш разум с помощью Аристотеля.

— Как раз наоборот, — взволновался старший Забара, столкнувшись с новым противником — собственным сыном. — Рамбам доказывает, что работа человеческого разума подтверждает выводы Аристотеля. Но я вижу, что вы все больны Йегудой Галеви и его трактатом Кузари. Разумеется, он не сравнится с Рамбамом...

— Разумеется, — подхватывает Ури, — у Рамбама все идет из головы, но не из сердца, а книга Йегуды Галеви дышит любовью к народу и к человеку, это новая Песнь песней.

— Мне часто кажется, что Рамбам готов опустошить целые миры, так ему хочется переделать на свой лад все сущее, — подал реплику Йоэль.

— Помолчи, мой сын! Ты не должен так говорить! Рамбама недостаточно уважать, нет, перед ним надо ощущать благоговение! Я говорю о нем с душевным трепетом, ибо от Моисея до Моисея не бывало подобного Моисею! Ничего, болезни времени исчезнут, а слава Рамбама будет цвести во веки веков!

Старый Забара долго не мог уснуть, хотя было уже далеко за полночь. Его огорчил Ури, а еще больше — сын, Йоэль, отдалившийся от него в последние годы. Что за поколение подрастает у нас, «поколение, не знавшее Иосифа»! Он прожил долгую жизнь и уверен, что высочайшая вершина, до которой смогла подняться человеческая мысль, достигнута именно Рамбамом, а в греческой философии — Аристотелем, а в медицине — Галеном. Он, Забара, склоняет голову перед всеми великими умами, будь они даже греками или арабами. В свою Сефер га-шаашуим, «Книгу забав», он включил немало мыслей, взятых у мудрецов далекой Индии, Востока и Запада. Он сын поколения, которое без колебаний перенимало доброе и прекрасное у окружающих народов, обогащая и еврейский мир, и культуру стран, где жили евреи. Заимствование было взаимным и благородным — так насекомые, собирая пыльцу на цветах, одновременно опыляют их.

— Но есть и такие насекомые, что только опыляют, а себя при этом забывают, — пробурчал сквозь сон Йоэль.

Забара улыбнулся, хотя настроение у него не улучшилось. Его сын — дитя своего времени, как и все молодые люди, утешал он себя. И вдруг его поразила мысль: «Почему сын бросил Салерно?» Он ничего ему не рассказал, не объяснил, почему он прервал обучение. Чем этот Монпелье лучше? Может быть, избави Бог, он вздумал бросить медицину, которая в течение нескольких поколений давала семье Забара материальную и духовную пищу? Еще его прадед по матери, Йосеф ибн Мигаш, был врачом при эмире Хабусе в городе Гранаде. Евреи называли этот город Римон Сфарад — «испанский гранат». В те времена главным визирем эмира был великий Шмуэль Га-Нагид, а его предок помогал Шмуэлю в государственных делах. Неужели его сын хочет разорвать цепь поколений? Старый Забара еще долго лежал, погруженный в невеселые мысли, и никак не решался заговорить с сыном, хотя несколько раз тихонько окликнул его: «Йоэль! Йоэль!»

Йоэль уже спал здоровым сном молодого человека после долгого дня, проведенного в седле. Он видел во сне еврейскую поэтессу Асму, современницу мусульманского пророка Мухаммеда. Она выглядела точь-в-точь как Ктина. Кто же это: Асма или Ктина? Скорее всего, Ктина. Он вместе с нею в Салерно, они муж и жена. Но она хочет развестись с ним и кричит ему в лицо: «Ты мне опротивел, по закону я имею право требовать развода!» Он глубоко вздыхает во сне.



Старый Забара отвечает ему вздохом. Йоэль уже спит, а он, его отец, вертится в постели, не в силах уснуть. Может быть, раз Йоэль здесь, ему не следует уезжать? Но он так стремился в Рим, где будут праздновать приход нового века — тринадцатого. Праздник, по древнеримскому обычаю, продлится год. А у евреев идет только 4960 год, до пятитысячелетия еще долгих 40 лет. Кто знает, какими будут эти годы? Уже поговаривают, что солнце с Востока перекочевало на Запад. Вот и письмо об этом же... А на Западе, вздохнул он, стоит темная ночь. И если с горной вершины Востока светит Рамбам, как огненный столп, значит, солнце еще не зашло. А на Западе, от реки Роны до Средиземного моря и Приморских Альп, тьма еще густа, если такие люди, как Ури и даже его Йоэль, не доверяют его мнению. И с этой горькой, нерадостной мыслью он заснул.
скачать файл



Смотрите также:
Двадцать четыре года тому назад среди моря книг в бывшей Стране Советов неожиданно появилась написанная на идиш книга писателя Натана Забары «Колесо вертится»
479.66kb.
Сочинение М. Лермонтова. Статья Белинский В. Г. С. Петербург. В типографии Ильи Глазунов
1223.8kb.
Джеймс Роллинс Амазония
4819.43kb.
В наших лесах зимой неожиданно появилась редкая гостья чёрная лисица. Ничей мех не ценится так дорого, как мех этого необыкновенного зверя
11.72kb.
Четыре четверти пути
173.21kb.
Лет двадцать назад в Москве, во 2-м Бабъегородском переулке, произошло «чудо». Оно наделало много шума: о нем писали в газетах и журналах, обсуждали даже на заседании Президиума Академии наук СССР
199.01kb.
Основной закон (конституция) союза советских социалистических республик принят второй сессией цик СССР первого созыва 6 июля 1923 года и в окончательной редакции II съездом Советов СССР 31 января 1924 года
216.8kb.
Возможность проведения в стране Советов всенародного опроса референдума провозглашалась еще в Конституции СССР от 5 декабря 1936 года. Однако до 1991 года в Советском Союзе всенародные опросы ни разу не проводились
39.33kb.
Решение администрации
1020.17kb.
Кто придумал кондиционер? О том, что с изнуряющим зноем можно и нужно бороться наши далекие предки догадались еще тысячи лет тому назад
84.18kb.
Тряпичная кукла, Древний Рим (4-3 вв до н э.)
49kb.
П. С. Федоров Аз и Ферт
346.83kb.