gazya.ru страница 1
скачать файл

Л.Ионин




Проблема некросоциологии

Хотелось бы, чтобы речь о воздействии прошлого настоящее и наоборот — настоящего на прошлое — не оставалась метафорой, а для этого следует прояснить конкретные механизмы этих воздействий. Разумеется, здесь нельзя говорить о прямом и непосредственном взаимодействии, предполагающем физическое присутствие партнеров из разных времен. Но, тем не менее, это взаимодействие может иметь формальную структуру диалога, представлять собой взаимодействие позиций, точек зрения, где позиция, занятая нашим современником относительно какого-то факта прошлого, побуждает углубленное изучение этого факта, открытие в нем новых сторон и опосредовании, что, в свою очередь, заставляет нас менять нашу позицию по отношению к этому факту. Вопрошающий историк рано или поздно получает ответ из прошлого. Как писал Бахтин: "... нет ничего абсолютно мертвого: у каждого смысла будет свой праздник возрождения"1. Правда, нужно добавить, что возродится он уже как другой смысл.

Все это касается того, что мы назвали смысловым аспектом взаимоотношений "предшественников" и современников. "Смысловой" в данном контексте не означает просто "субъективный"; ведь типологическая интерпретация взаимодействия порождает новую среду деятельности, которая, будучи с точки зрения ее онтологического статуса интерсубъективной, объективна в качестве детерминанты деятельности, а потому — через посредство практической работы в мире — порождает новые объективные факты.

Но, тем не менее, мы говорим пока что о смысловых взаимодействиях, ибо с точки зрения практического деятеля мир прошлого мертв и пассивен, а его активизация возможна только в ходе специализированной исследовательской деятельности. Но возникает вопрос: возможна ли такая социальная реальность, в которой взаимодействие прошлого и настоящего выглядело бы натуралистически, в которой взаимодействие прошлого и настоящего было бы не продуктом аналитической деятельности историка, философа или социолога, с одной стороны, и не поэтической метафорой — с другой, а простой, непосредственно переживаемой как таковая, повседневной реальностью, не менее реальной, чем повседневные взаимодействия с приятелями, например, коллегами или родственниками?

Такой повседневностью, в которой прошлое и настоящее взаимодействуют в одновременности, была повседневность жизни в Древнем Египте. Обычно в этой связи говорят о культе предков. Загробная жизнь, согласно верованиям древних египтян, была продолжением земной жизни. Но нас интересуют не этнологические классификации и не описания ритуалов сами по себе. Важно, как воспринимаются в ритуале ушедшие предки. Умершего хоронили, но он "...воспринимался как реально существующий, способный принести вред или, наоборот, оказать помощь своим близким на земле, живые иногда пытались установить контакт с умершими родственниками посредством писем... В письмах излагались просьбы живых к умершему... Иногда просьбы сопровождались угрозами. Некоторые болезни живых считались следствием злых козней умерших. Это было одной из причин возникновения переписки: конфликт пытались уладить мирно"2.

Нас в данный момент совершенно не интересуют современные представления о возможности контактов с мертвыми. Нас интересуют представления древних египтян. Для них диалоги с мертвыми — обращения к ним, переписка, знаки, получаемые от них, — были естественным, нормальным явлением повседневной жизни. Согласно этим представлениям, у людей ушедших поколений было будущее; будучи в каких-то отношениях связанными, в других отношениях они оставались свободными и могли воздействовать на мир настоящего.

Своеобразные представления о мертвых существовали у многих африканских племен. Э. Канетти пишет по поводу контактов с мертвыми у этих племен, да, впрочем, не только у них, а у большинства народов:

"Что бросается в глаза повсюду и прежде всего, так это страх перед мертвыми. Считается, что они недовольны и полны зависти к оставшимся. Они пытаются мстить, иногда за оскорбления, нанесенные им при жизни, но чаще просто за то, что другие живы, а они — нет... Но самое страстное их желание, всегда проявляющееся наружу, — это перетащить к себе живущих. Поскольку их тревожит, что живые будут пользоваться оставшимися после них предметами обихода, был когда-то обычай избавляться от этих предметов или сохранять их в минимальном количестве. Все складывалось в могилу или сжигалось вместе с умершим. Хижину, где он жил, оставляли навсегда. Часто мертвеца со всеми пожитками хоронили прямо в его собственном доме, как бы показывая, что все имущество с ним, себе никто ничего не взял. Но и это не помогало совсем избавиться от его гнева. Ибо зависть мертвых касается не предметов, которые ведь можно сделать или достать снова, она касается самой жизни. Удивительно, что это чувство приписывают мертвым повсюду, при самых разных обстоятельствах. Кажется, что среди умерших всех народов господствует один и тот же настрой: лучше бы нам остаться в живых. С точки зрения тех, кто остался, каждый, кто ушел, потерпел поражение. Поражение заключается в том, что он был пережит. Он не может с этим смириться, и, вполне естественно, эту сильнейшую боль, которую претерпел сам, он старается причинить другим"3.

Но есть и другой способ общения с ушедшими. Это культ мертвых, о котором мы упоминали применительно к древним египтянам. Там, где культ мертвых приобрел устойчивые формы, кажется, говорит Канетти, будто люди научились усмирять собственных мертвых, то есть тех мертвых, к которым имеют непосредственное отношение, — родственников. Мертвые получают все, что им может потребоваться, они просто не могут чувствовать себя неудовлетворенными в своем, так сказать, потустороннем положении. Кто на земле был могучим вождем, тот вождь и "под землей". Во время жертвоприношений и заклинаний его упоминают на первом месте. У него нет оснований завидовать живым, а потому и у оставшихся в живых нет оснований его бояться. Мертвые из органических врагов превращаются в органических союзников.

У зулу в Южной Африке совместное существование с предками приняло особенно интимные формы4. Предки зулу обращаются в змей и уходят в землю. Но это не мифические змеи—горынычи, как можно было бы думать, которых никто никогда в глаза не видит. Это обыкновенные, хорошо знакомые виды; они живут возле хижин и иногда даже в них заползают. Некоторые из этих змей по телесным признакам напоминают определенных предков и являются таковыми в глазах живущих. Но предки — не только змеи, ибо во сне могут являться живым в человеческом обличье и разговаривать с ними. Этих снов ждут, если их нет, воцаряется тревога и неуверенность. Зулу хотят разговаривать со своими мертвыми, хотят видеть их во сне, причем видеть ярко и отчетливо. Если образ предка мутнеет и затемняется, его надо прояснить при помощи особых ритуалов. Время от времени предкам приносят жертву. Забивают коз и быков и приглашают предков на пир. Это пир в их честь, а потому приглашения произносятся, лучше сказать, выкрикиваются громогласно с обозначением всех должностей и титулов. Не дай Бог пропустить какой-то титул или произнести его неправильно: предок может оскорбиться и нанести страшный вред живым. Ибо мертвые вовсе не всегда справедливы. Они были людьми со всеми их слабостями и ошибками, которые еще у многих на памяти. И иногда даже самых лучших, самых, так сказать, ухоженных и почитаемых предков охватывают приступы злобы на живых просто за то, что те живы...

В настоящей работе нет возможности подробно разбирать разные типы и формы взаимоотношений живых и мертвых как в традиционных, так и — что особенно интересно — в современных культурах. Важно отметить лишь некоторые принципиальные для нынешнего изложения вещи, следующие из приведенных примеров.

Во-первых, отношения живых и мертвых — это отношения, по сути дела, современников, членов одного и того же общества. Нельзя сказать, что живые — члены общества, племени, группы, а мертвые — нет. И те и другие — члены общества.

Во-вторых, как члены общества, они неравны. Общество, каким его видят сами туземцы (а не этнографы, ограничивающие его живыми), включает в себя представителей двух фундаментальных статусов. Это статусы "живого" и "мертвого". Эти статусы фундаментальны потому, что все дальнейшие стратификационные и социально-структурные подразделения носят вторичный характер, определяясь прежде всего этими, фундаментальными.

В-третьих, эти статусные группы неравноправны. Мертвые сильнее в магическом смысле. Им открыто больше пространств и времен, закрытых для живых. Мертвые знают больше, чем живые, и имеют больше возможностей воздействовать на живых, чем живые на них. В то же время у живых имеется нечто такое, что мертвые утратили и уже не могут получить обратно никогда. Можно сказать так: мертвые — сильнее, живые — богаче.

В-четвертых, есть два принципа сосуществования и взаимодействия этих статусных групп; их можно назвать конфликтным и контрактным. При конфликтном социальном порядке мертвые постоянно в состоянии агрессии, а живые постоянно обороняются. В случае заключения социального договора мертвые покровительствуют живым в обмен на (а) символическое признание и (б) вовсе не символическую долю общественного богатства.

В-пятых, существует экономика и политика во взаимоотношениях этих двух фундаментальных общественных групп. Экономика базируется на необходимости уделять мертвым часть общественного богатства, а так же на (магической) роли мертвых в процессах производства. Политика — это умение живых посредством магии добиваться желаемого от мертвых.

Пока этих нескольких пунктов достаточно. Мы можем смело, не боясь обвинений в метафоричности вместо аналитичности, говорить, что здесь речь идет о совместной и одновременной жизни живых и мертвых. Причем сами туземцы понимают ее вполне натуралистически, а если подойти к делу с точки зрения социологии, то налицо социально сконструированная реальность "большого общества", где мертвые и живые сосуществуют, а не живут живые и не живут мертвые.

По своим формальным признакам такое общество не является чем-то уникальным. Везде, где есть люди, и где их изучают социологи, мы можем наблюдать то же самое отношение: сами социальные деятели воспринимают свою жизненную среду натуралистически, тогда как социологи считают ее социально сконструированной реальностью. Так что жить вместе живым и мертвым в известном смысле не причудливее, чем жить вместе мужчинам и женщинам, например, богатым и бедным, буржуа и пролетариям. Живым и мертвым иногда даже легче понять друг друга, о чем свидетельствует культ предков.

Разговор о некросоциологии возникает при попытках обосновать факт воздействия настоящего на прошлое вопреки точке зрения здравого смысла, согласно которой прошлое прошло, а настоящее есть, и только в нем все и происходит. В результате мы приходим к выводу о том, что нельзя ограничивать общество только живыми: членами общества являются и все умершие, и революции и перевороты "наверху" сопровождаются революциями и переворотами "под землей". Социетальные процессы касаются всех — и живых, и мертвых. Это относится не только к традиционным обществам и давно исчезнувшим с лица земли цивилизациям, но и к современным обществам, хотя в них соответствующие процессы происходят иногда несколько иначе.

1 Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества, М.,1973. С. 373.

2 Коростовцев М.А. Религия древнего Египта. М., 1976. С. 219-220.

3 Канетти Э. Масса и власть. М.,1997. С. 292-293.

4 Calloway G. The Religeous System of the Amazulu. London, 1870.

Л.Ионин




Пир

Слово «пир» сразу вызывает в памяти великий платоновский диалог с участием жрицы Диотимы. Поэтому, не претендуя на высокохудожественность и на равную глубину мысли, рискну обсудить проблематику пира в подобного же рода диалоге1.


Аристодем. Итак, друзья, мы собрались здесь, давно не видавшие друг друга, и, пока не пришли приглашенные нами флейтистки, давайте обсудим, чего мы ожидаем от нашего собрания, и зачем, вообще, заведен у людей такой обычай – собираться за пиршественным столом. Что, казалось бы, проще – посидели в тени оливкового дерева, посмотрели друг на друга, поговорили о нужном и разошлись по своим делам. Но нет – мы занимаем свои ложа, мальчики приносят вино, флейтистки услаждают слух игрой на инструментах и мелодичным пением – лишь только тогда завязывается глубокая, достойная мужей беседа…

Меандр. Это я сумею разъяснить, Аристодем. Но это длинная история. Давным-давно, в позабытые уже времена, когда люди ходили в звериных шкурах и жили не в высоких домах, как мы, а в шалашах из веток или горных пещерах, на всякое важное дело, а вперед всего, на охоту им приходилось ходить вместе. Не потому, может быть, что они так уж любили друг друга, что друг без друга жить не могли, а потому, что большого и опасного зверя было невозможно добыть в одиночку. Люди мчались по следу зверя, как стая волков, преследующих оленя. Одни загоняли зверя, другие его сражали. А потом, омыв лица и залечив полученные раны, - если зверь был опасен и отбивался, спасая свою жизнь, - сходились пировать и делить добычу. Вообрази себе, Аристодем, как радовались уцелевшие в этом опасном предприятии, как они любили друг друга и радовались друг другу, с успехом миновав опасность. С тех стародавних пор и пошел обычай пиршественной трапезы, и с тех пор люди начали радоваться друг другу уже только потому, что все живы и все вместе за трапезой. Вот и мы все, собираясь на пиршество, чувствуем себя, как стая после удачной охоты 2.

Аристодем. Давненько я не охотился, Меандр, и не загонял с друзьями легконого оленя. Но все равно, картина, сколь ни искусно нарисована тобой, не кажется мне верной. Ведь что делает стая, добыв зверя? Набрасывается и раздирает его, удовлетворяя животную жадность. А мы возлежим упорядоченно и спокойно, никто не рвет друг у друга кусков изо рта, никто не налегает на вино сверх меры. Говорим, не перебивая друг друга, со вниманием выслушивая аргументы. Уж очень это не похоже на делящую добычу стаю!

Меандр. Стая людей – не звериная стая, Аристодем. Да и у животных, как рассказывают опытные охотники и умудренные знанием наблюдатели природы, дележ добычи – вовсе не драка вокруг кусков. Волки, добывшие оленя, не бросаются рвать куски друг у друга. Пока вожак стаи не вонзит зубы в свою долю, ни один из волков не притронется к добыче. А если притронется, будет жестоко наказан. Так и у людей: был предстоятель дележа, он разрезал добычу и отделял каждому из охотников полагающуюся ему часть. Скажем, шею – тому, кто первым увидел зверя, питательную печень – тому, кто догнал и остановил его бег, сочащееся туком бедро – тому, кто нанес главный, сразивший зверя удар. Доставалось от добычи и тем, кто в охоте прямо участия не принимал – нес припасы, готовил пищу, хранил огонь дома, присматривал за малыми детьми. Каждому полагалось от добычи. И каждому своя часть и в свою очередь, как бы по закону. Если б не было этого закона, все бы в стае передрались и взаимно поубивали друг друга. Даже предстоятель дележа не мог нарушить этот закон. «Закон дележа – самый древний закон»3.

Видишь, Аристодем, не так уж далеко и мы ушли от древней стаи. И у нас такой же строгий порядок на пиру. У каждого своя доля и свой черед есть, пить и говорить. Ты – предстоятель, хозяин нашего стола, ты начинаешь пир и руководишь им, определяешь его порядок и следишь за тем, чтобы все этот порядок соблюдали.



Сократ. Соблюдая наш пиршественный порядок, спрошу у тебя, Аристодем, разрешения сказать свое слово.

Аристодем. Говори, Сократ, твое вопрошание и твои речи одинаково хороши и в совете, и в пиру.

Сократ. Благодарю тебя за добрые слова, Аристодем. А обращусь я к Меандру. Не по возрасту мудр ты, Меандр, и прозреваешь до глубочайших корней наши легкомысленные пиры и забавы. Но не слишком ли ты скор в сравнении? Тут возлежат просвещенные мужи, а ты сравниваешь их с древними, которые одевались в звериные шкуры, не знали письма и не умели правильно принести жертву богам? Я-то думаю, что с тех пор все изменилось: мы не рвем мясо руками, а режем медным ножом, не пьем из древесных сосудов, а используем для питья и пищи сосуды и кубки.

Меандр. Что я действительно прозреваю, так это твою иронию, Сократ. Не так я мудр, как начитан. И отвечу тебе словами многомудрого и знаменитого мужа Элиаса4. Да, все изменилось, конечно, и каждый протекающий на земле век добавлял что-нибудь новое в пиршественные и застольные обычаи людей. Еще царь данаев Агамемнон, как рассказывает старец Гомер, сам резал куски куски мяса для пира. Туши тельцов и овнов, предназначенных к поглощению, царили посередине пира. Еще и в XVIII веке, исчисляемом от рождения мага Христа из народа иудеев, как свидетельствует муж Элиас, доблестью царей и героев считалось уметь мастерски поделить мясо за столом. Только потом делимое мясо стали сдвигать на край стола, а потом и вовсе отправили на кухню, откуда приходить стали лишь небольшие куски, сподручные для съедения. А разрезкой, дележкой стали заниматься обыкновенные люди, названные поварами.

Но и это не все перемены. Как рассказывает Элиас, плоть и туки, идущие в пищу, стали приготовлять особо, так что они теряли присущие им от природы цвет и запах и стали походить на амброзические яства, которыми питаются боги на Олимпе. А между вкушающим ртом и вкушаемой пищей стали помещать специальные орудия из железа, называемые вилками и ложками, чтобы даже руки не касались самой поедаемой плоти. Так получалось, что чем дальше пиры уходили от своего прообраза в виде стаи, насыщающейся добычей, тем дальше люди отодвигали, отделяли от себя плоть убитых ими животных.



Сократ. Поистине бездонна мудрость грядущих мужей. Но зачем они все это делали – вот вопрос. Понятно, нож, – человеческие челюсти не так могучи, как у льва, чтобы сразу разорвать добычу. Да и зубы к старости выпадают, как у меня, например. А вот то, что ты назвал вилкой или ложкой – зачем это? Разве железо помогает насытиться, или придает мясу тонкий вкус? А кухня? Зачем отправлять мясо вдаль от того места, где расположились пирующие, а потом носить его обратно? Не лучше ли приготовить его прямо здесь, на пиршественном очаге? Может быть, мудрый Элиас и это все объяснил?

Меандр. Мудрый Элиас объяснил, но мне это объяснение не пришлось по душе. Я сам смотрел на людей на пирах и думал. Я так решил: люди отодвигали от себя плоть убитых животных потому, что им было страшно и они не хотели признаваться себе в убийстве. Они будто бы делали вид сами перед собою, что и не едят убитых. А на самом деле ели. Убивали, делили и поедали.

Аристодем. То у тебя люди, пируя, радуются, что убили зверя, то дрожат от страха от того же. Не надо быть Сократом, искушенным в уловках ума, чтобы обличить тебя в противоречии.

Меандр. Я объясню. Затруднение и противоречие здесь кажущееся. Трапеза, на которой радуются добыче, это одновременно и трапеза, на которой оплакивают потерю. Все, что случается в человеческом роде, случается совместно и нераздельно. Так уж устроили мир великие боги. В незапамятные времена, когда человеческая стая, загнав зверя, усаживалась за дележ и пир, тогдашние герои не только радовались добыче, но и страшились собственного ужасного деяния. Они отняли жизнь у своего сородича, с которым вместе жили в лесах и долинах, и от процветания и размножения которого зависели их собственные жизнь и процветания. Они причинили смерть, а, значит, сами столкнулись со смертью. Кроме того, они не думали, что, убив животное, они убили его совсем и навсегда. Дух животного, думали они, сиротливо бредет за отнятым телом и, может быть, реет над трапезой, обдумывая преследование и месть. Именно поэтому они старались относиться к убитому зверю с почтением и уважением, не разбивали его кости, считая, что на них снова нарастет мясо и зверь сможет возродиться, оставляли ему самые лучшие куски и уговаривали его не сердиться. Кроме того, они не знали еще, что прародители людей – бессмертные боги-олимпийцы, и в невежестве своем полагали, что их прародители – животные. Поэтому, убив животное, которое считалось отцом их рода, они съедали его, одновременно и радуясь приобщению к предку, и страшась содеянного 5. Так у них получалось, что радость и страх – одно.

Сократ. Аристодем прав в своем сомнении, Меандр. У нашего великого рапсода Александра, сына Сергея, есть поэма, где могучим и звучным стихом повествуется о пире во время страшной чумы, поразившей некогда народы. Вы все, друзья, наверное, слышали эту песнь, разносимую тысячеустой молвой:

Есть упоение в бою

И бездны мрачной на краю…

Но вот ведь беда, Меандр, - описанные там славные герои, собравшиеся за пиршественным столом, не делят добычу, да и нечего им делить. Одна лишь у них мысль – как скоро сами они станут добычей – добычей неотвратимой участи и безжалостной смерти. И Ахиллес, собравший друзей после огненного погребения Патрокла, как рассказывает нам бессмертный Гомер, пировал, не радуясь добыче, которой и не было у ахеян, а одни лишь потери. Да и мы – не герои, простые эллины – имеем обычай, потеряв кого-то из дорогих и близких нам, сойтись на тризну, поминальный пир. Согласись, Меандр, не очень-то это сочетается с твоими мыслями. Ты убедительно повествовал нам, что радость добычи и потребность дележа основали в незапамятные времена обычай собираться за пиршественную трапезу, и мы тебе поверили. А люди, оказывается, поступают и наоборот: собираются на пир не только для того, чтобы торжествовать добычу, но и для того, чтобы оплакать потерю. Как же нам теперь рассуждать далее, чему верить?



Меандр. Не смею спорить с тобой, Сократ. Странный все-таки народ эти эллины. Только выяснишь про них что-нибудь уверенно и точно, зная, что так у них было, есть и будет, как вдруг выясняется, что они, оказывается, поступают еще и наоборот. Я старался показать, как получается, что люди одновременно и радуются, и боятся на пиру. А теперь вот получается, что за один и тот же стол они садятся и от радости, и от горя. Пируют, оплакивая потерю. Как же это понимать? Не знаю.

Аристодем. Слышите, как я хлопаю в ладоши? Остановите на некоторое время ваши умные речи, друзья. Пришли флейтистки, руководимые прекрасной Ольгой, которая не только благовидна и изящна, но и искушена в советах не хуже иных признанных мудрецов. Давайте спросим у нее, можно ли и как разрешить наше затруднение.

Ольга. Я попытаюсь дать свои скромный совет мудрым мужам, если вы расскажете мне, о чем идет ваш спор.

Аристодем. Юный, но искушенный в науках Меандр считает, что наш пир, как и любая совместная трапеза, есть обычай, ведущийся от древних, которые, убыв добычу, радовались и пировали. Но радостный пир, которым венчались погоня и убийство, в то же время полнился страхом перед жертвой – боязнью ее мести, грозящей смертью самому убийце. Поэтому, говорит Меандр, люди постарались научиться не думать о том, что едят убитого, и от этого произошла вся тонкость наших нравов и привычек. А Сократ поразил его в самую душу, отметив, что не только от радости пируют люди, но и от горя, сославшись на певца Александра, повествовавшего о пире во время чумы. Впрочем, мы и без Александра это знаем, потому что сами переживали утраты и пировали на тризнах. Вот мы и не знаем, идти нам дальше по тропе, которой повел Меандр, или вернуться к началу и искать новую дорогу.

Ольга. Раз в затруднении оказались высокоумные мужи, скажу и я свое робкое слово. Прославленный любовью к мудрости Сократ привык разделять понятия, а надо их соединить, и тогда мы найдем утерянную дорогу. Твои уста, Аристодем, произнесли уже главное слово. Это слово – тризна. Ведь и в одном случае, и в другом – тризна. Радостный пир, которым завершались погоня и убийство, одновременно оказывался тризной – тризной по зверю, наполненной страхом перед его местью, грозящей смертью самому убийце. А пир во время чумы – тризна по унесенным смертью, да и по самим себе, которым также не избегнуть участи. Так струя печали пронизывает любой наш пир, и, как бы люди не старались, забыть о смерти надолго они не в силах.

Аристодем. Так что же, хитроумная Ольга, получается так, что правы и Меандр, который рассказал нам истину, и Сократ, который ему возражал?

Ольга. Да, получается так, Аристодем. Как у серебряной драхмы две стороны, и одна без другой не существует, так и у пира людей всегда две стороны, две причины – радость и страх, жизнь и смерть. Поэтому прав великий рапсод Александр: каждый пир – это радость и страх, торжество и тризна. Каждый пир – во время чумы.

Меандр. Удивительно, как то, что ты рассказала, дополняет мои мысли и укладывает все в одну стройную и гармоническую картину. Но ведь остается вопрос, который нельзя не прояснить. Скажи, Ольга, с тех пор, как эти древние люди, полные нелепых суеверий, пировали, в то же время умирая от страха за собственное деяние, разве не изменилось многое, разве мы не стали ближе к познанию природы вещей! Мы можем теперь принести жертву Зевсу, поистине властвующему над бессмертными и смертными, и умолить его отвести от нас угрозу. И, если будет на то его воля, выраженная в соответствующих знамениях, неумолимая участь и жестокая смерть нас непременно минуют. Зачем же нам бояться на пиру, если мы можем таким образом отвести смерть и пировать беззаботно?

Ольга. Мы – люди, Меандр, мы едим плоть убитых, которые сами страшились смерти, и поэтому не можем пировать беззаботно. Даже если этого захотим. И чем глубже мы стремимся познавать природу вещей, тем сильней понимаем, как мы мало отличаемся от древних. Великие мужи – испытатели природы – открыли, что в животных туках и плоти, поедаемых нами, гнездятся невидимые демоны, именуемые нейропептидами. Эти самые нейропептиды как бы несут на себе все чувства, какие испытывает живое существо. Если оно радуется, в кровь выбрасываются нейропептиды радости, если пугается, - страха, если наслаждается, - наслаждения.6 Так вот, в крови убитого животного, если оно, конечно, не убито внезапно, когда еще не успело испугаться, увидев перед собой лик неминуемой смерти, живут нейропептиды страха. Они возникают в тот момент, когда животное впадает в панический ужас перед неизбежной смертью, и продолжают существовать еще некоторое время, пока, наконец, не рассасываются сами собой в убитом теле. Их называют гормонами страха. Их порождает страх в еще живом теле жертвы, и они порождают страх в том, кто поедает это свежеубитое тело. Поэтому, человек, который убивает и ест убитое, обречен на страх. Так было всегда и будет.

Меандр. Так что же, это проклятье, которого не избыть?

Аристодем. Не пугайся, Меандр. Есть и нам спасение от неумолимого рока. Разве ты не понял из слов любезнейшей Ольги, что эти самые нейропептиды вскорости сами по себе исчезают в убитой плоти. Надо только подождать, а еще лучше не просто ждать, пока нейропептиды уйдут сами, а провялить мясо, или сварить его в железном котле, или прожарить на хорошем огне, предварительно замариновав в ароматических травах. Нейропептиды уйдут, и страх не посетит твою душу. Главное, не есть мясо сразу и не приготовленным. Да ведь любая хозяйка так делает, сливая первый бульон с мяса, хотя и слыхом не слыхала о демонах нейропептидах.

Как же так, Меандр? Ведь ты сам только что повествовал нам о том, как люди из рода в род старались отдалять от себя мясо свежеубитых животных. Они отсылали свежее мясо все далее от своего стола и своих глаз, они изменяли его вид и вкус, подвергая тому, что мы теперь называем кулинарной обработкой, и изобретая изысканнейшие яства. Они боялись этого страха, который порождает в них свежее мясо, и по собственному наитию или по наущению богов научились от него избавляться.



Меандр. Речи достомудрой Ольги повергли меня в смятение, и я забыл сотнести то, о чем рассказывал сам, с ее внушающей благоговение вестью о демонах нейропептидах. Но выходит, что при помощи Ольги мы разрешили наше затруднение. Мы знаем, что смерть всегда присутствует в наших пирах, знаем, что ее мы боимся, и знаем, как избавиться от нашего страха. И, слава Зевсу Олимпийскому, мы можем теперь пировать и ничего не бояться?

Аристодем. Бояться всегда есть, чего, Меандр. Не забывай, что всякий пир – тризна. Иначе – только у бессмертных богов! Но сейчас, друзья, давайте без страха наполним кубки и насладимся смолистым вином из Фалерна и искусством флейтисток.

Литература к мастер-классу




(Жирным выделены книги, которые мне кажутся самыми важными. Это основные книжки, вообще же можно и нужно использовать и другие книги и статьи, как научные, так и художественные. Вообще-то литературы на эту тему бесчисленное множество.)




    • Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. М., Прогресс-Академия, 1992


  • Бадж У. Путешествие души в царстве мертвых. Египетская книга мертвых. М, Золотой век, 1995

  • Гроф С., Хэлифакс Д.. Человек перед лицом смерти. М., Изд-во трансперсонального психоанализа, 1994, с. 13-25
  • Канетти Э. Масса и власть. М., Ad Marginem? 1997

  • Коростовцев М.А. Религия древнего Египта. М., Наука, 1976


  • Мечников И.И. Этюды о природе человека. Изд-во Академии наук СССР, М., 1961

  • У.Уолш. Дух шаманизма. М., Изд-во трансперсонального института, Киев, Air Land, 1996

  • Рязанцев. Танатология (наука о смерти) СПб, Восточноевропейский институт психоанализа, 1994

  • Тибетская книга мертвых. М., Фаир, 2000

  • Уолш Р. Дух шаманизма. Изд-во трансперсонального инс-та. М., 1996
    • Уорнер У. Живые и мертвые. М.-СПб, Университетская книга, 2000


  • Фрейд З. «Я и Оно», «По ту сторону принципа удовольствия».

  • Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М., Республика, 1994

  • Церен Э. Лунный бог. М., Наука, 1976

  • Юнг К.Г. Воспоминания, сновидения, размышления. Киев, Air Land, 1994

* * *




1 Эта воображаемая дискуссия сложился на основе обсуждения темы «Семиотика пира» на одной из ночных телевизионных передач Александра Гордона с участием А.А.Андреева и автора.

2 Концепция происхождения пира в связи со стаей (охотящаяся стая, делящая стая и т.д.) см. у Канетти: Э.Канетти. Масса и власть. М., Ad Marginem, 1997, с.105-137.

3 Канетти Э. Там же, с.111.

4 См.: Н. Элиас. О процессе цивилизации. Т.I, М.-СПб, Университетская книга, 2001, с.150-198

5 О сложной системе мотивов, связанных с отцеубийством, см. у З. Фрейда в книге «Тотем и табу».

6 См., например.:Гомазков О.А. Нейропептиды – универсальные регуляторы – Природа, №4, 1999, Ковальзон В.М. Стресс, сон и нейропептиды – Природа, №5, 1999

После упомянутой выше телевизионной передачи сотрудница Института истории естествознания и техники РАН Ольга.Елина поделилась со мной своими знаниями о возможных биохимических предпосылках страха, пробуждаемого сырым мясом. За это я ей благодарен. Разумеется, за то, что есть ошибочного в данной здесь интерпретации, она не ответственна.
скачать файл



Смотрите также:
Л. Ионин Проблема некросоциологии
227.3kb.
Б., Щирина М. Г. Проблема паранойи
2398.9kb.
Крошечное гнёздышко аул моих предков Нижний Колоб
27.11kb.
Проблема эквивалентности перевода научного издания по предметной области нанотехнологии
51.73kb.
Проблема индивидуального сознания в экзистенциализме
1512.44kb.
Феномен человека. Психофизическая проблема
12.42kb.
Проблема формирования колористки главной улицы города
54.86kb.
Проблема освобождения Юга Украины в 1944 году в творчестве профессора Н. М. Якупова: мемуарный аспект С
37.62kb.
"Проблема моделирования на ЭВМ основных функций человеческого мышления"
143.21kb.
Переход работы пс «Амма» с очной формы обучения на заочную. Причина -отсутствие финансирования. Увеличение числа детей с ограниченными возможностями обучающихся на дому. Проблема северных районов России-холодные зимы
81.47kb.
Основные результаты ифл со ран в 2011 году Проект IX. 87 Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока: научная эдиция и проблема сохранения фольклорного наследия, рук д. филол н. Е. Н. Кузьмина
134.1kb.
Рубинштейн С. Л
2835.95kb.