gazya.ru страница 1страница 2 ... страница 4страница 5
скачать файл

Вот что тогда произошло…

…Рявкнув: «…и в коммунистической идеологии тоже ни чер-

та!», я услышал слева от меня, в нескольких рядах президиума, различной громкости шумы, скрипы и даже стук падающего сту-

ла, а также нечто вроде возмущённых рычаний и стонов. Краем глаза глянув на источники этих звуков, я увидел: председательст-

вующий «серый кардинал», он же « монстр», не просто встаёт – он взвивается во весь свой немалый рост с удивительной для его массивоной фигуры резкостью, словно разжатая тугая пружина – но со сжатыми кулаками, которые готовы были грохнуть об стол. В ту же малую долю мгновенья мне стало ясно: сделай я паузу хоть для того, что дух перевести или откашляться – и они грох-

нут, эти кулаки, и взбешённый до отчаяния гроссмейстер аппара-

тных и президиумных игр своим неслабым голосом оборвёт мои словоизлияния и сгонит меня с трибуны…

Всё это, подчёркиваю, заняло какие-то доли мгновенья.

А в следующую из этих мельчайших единиц времени мой взгляд задел того, кто сидел рядом с «монстром» - того, перед кем десятью минутами ранее наш столоначальник столь неожи-

данно для меня и столь почтительно изогнулся, приглашая его сесть «одесную».

…того, кого я из зала, с дальнего ряда, своими начавшими впадать в близорукость глазами принял всего лишь за низового партийного функционера, за «унтера Пришибеева» от литератур-

ной критики, который у высшего начальства нашего «департаме-

нта» служил-прислуживал дежурным зубодробителем, не более того. Правда, и не менее, потому и держался тот человечек всегда с грозным начальственным видом, и действительно наводил страх на иных, а других заставлял быть с ним хотя бы внешне по-

чтительными… Словом, в эту малую долю секунды мой зрачок отразил того, кто выступал передо мною с ахинеей, занявшей час.

И я понял, что я обознался!

…а в следующую мельчайшую долю мгновенья мой взгляд упал и на настоящего «унтера Пришибеева» из цеха критиков. Он приютился в третьем, заднем ряду президиума – из зала я никак не мог бы его разглядеть. Он сидел с перекошенным, с просто распадающимся от ужаса, гнева и растерянности лицом.

И мне стало очевидно, почему я обознался…

В подробностях-то эту причину я узнал тоже значительно поз-

днее, когда все описываемые здесь страсти-мордасти не только улеглись, но и просто испарились, по крайней мере для меня, на-

чисто исчезли. Узнал, что этого зубодробителя, несмотря на всю его фантастическую бездарность, руководство писательского со-

юза держало «при себе», ибо у него был могущественный – и да-

же всемогущий несколько лет подряд - с т а р ш и й б р а т .

Этот ближайший родственник «пришибеева», очень с ним вне-

шне (не говоря уже о внутреннем родстве) схожий, разве что по-

старей, помельче да пожиже обличьем и статью, несколькими годами ранее был десантирован из кресла министра внутренних дел одной небольшой республички на Старую площадь. И уже около года, как тогда говорилось, «сидел на идеологии». Выше него по этой «идейной» вертикали находился только тот, кто действительно являлся высшим из всех «серых кардиналов» го-

сударства. Тот, кто в поте лица трудился ещё под началом Ста-

лина, а в описываемые времена уже переходил в состояние пол-

ного окостенения. Только Суслов.

Вот кем был старший брат литературного зубодробителя. Вот кто в тот памятный день на трибуне Центрального дома литера-

торов битый час втолковывал неразумным труженикам пера соде-

ржание только что появившегося цекистского постановления.

За всеми моими передрягами минувшего года я, естественно, не мог держать в поле зрения эти партийно-аппаратные «подвиж-

ки», передвижки и прочие метаморфозы. Отстал от хода общест-

венной жизни…

…Вот потому-то, приняв издалека этого хилого стареющего человечка, но высокого цекистского аппаратчика всего лишь за «унтера Пришибеева» от цеха московских литературных крити-

ков, я нёс по кочкам и на все корки его высокоруководящее гла-

голание. Буквально – с землёй ровнял, если не сказать крепче; в пух и прах разносил, крепкими большими гвоздями прибивал к позорному столбу. Короче – долбал (глагол не меняю) того, кто был вторым по значимости идеологическим пастырем в тогдаш- нем нашем государстве!

(Не обойтись тут без отступления.

Ибо вновь я слышу ехидно-ироничные голоса некоторых чита-

телей, особенно тех, кто помоложе…

«Подумаешь, - усмехаются они, - событие! Ну, раскритиковал писатель высокопоставленного чиновника – что ж тут такого?! Чем автор и его герой-рассказчик гордятся, или – чем они хотят нас удивить? Да мы, слава Богу, давно уже в таком обществе жи- вём, где каждый может кого угодно в хвост и в гриву… Кажин-

ный день – и олигархов с дерьмом мешаем в любых СМИ, и де-

путатов поедом едим, и губернаторов прикладываем… А то и президента покусываем! И – ничего, никто за это не репрессиро-

ван, и никого не посадили… А тут – обругал партократа давних совковых лет и размазывает рассказ об этом на многих страни-

цах!»

Никаких возражений. Всё так. Одна только закавыка…



Вы действительно можете сегодня и в прессе, и в эфире подве-

ргать самым жестоким разносам любых могущественных и власть имущих людей. Вот только попытайтесь туда прорвать-

ся…

Ну, ладно, не удалось пробиться в эти самые, в самые свобод-



ные и независимые наши «масс медиа» (вот видите, овладевает старорежимный «совок» помаленьку словарём демократической эпохи), не беда – вы можете пройтись по улице вместе со своими единомышленниками, держа над головой плакаты, на которых начертано то же, что вы будете скандировать. Ну, к примеру: «Банду мэра (имярек) под суд!» Или даже «Замочим преступного президента (имярек) в сортире!» И вам за это ничего не будет!

Ни-че-го! Ни зарплаты, ни пенсии, ни пособий по безработице, ни… Ну, ровным счётом ничего вам не будет.

Шутки в сторону, однако… Вот вы всё-таки пробились на наш, самый голубой в мире экран или в радиостудию. Или – хоть на страницы районной газетки тиражом в полтыщи экземпляров. И на радостях вы не просто оппозиционному злословию преда-

лись, а что-либо поконкретней поведали вашей аудитории. Ну, к примеру…

К примеру, вы расскажете о том, какими «маршрутами» дви-

жутся финансовые потоки в вашем районном городке – от кого, и к кому. Или – масштаб покрупней: вы продемонстрируете листочек бумаги с текстом, согласно которому глава вашей обла-

сти обязуется «отстёгивать» главе вашей местной «братвы» опре-

делённую сумму ежемесячно… Или – совсем уж всерьёз: вы по-

ведаете своим слушателям или читателям о том, на каком именно участке этого самого «маршрута» валютного и какой именно скромный банковский служащий направляет определённую сум-

му на зарубежный счёт другого скромного канцеляриста – из кремлёвской канцелярии…

Цензуры у нас нет. Вашего цензора вы не увидите. Зато вас он увидит в тот же день. В оптическом прицеле. Уверяю вас. Да вы и сами это знаете.

Так-то, господа-товарищи…

Не к тому я это всё говорю, чтобы отдавать предпочтение мер-

зостям одной эпохи перед гнусностями другой. Вот моё убежде-

ние: с тех давних лет уже позапрошлого века, когда русский ге-

ний в сердцах воскликнул «Бывали хуже времена, но не было подлей!» - с тех пор каждый живущий в России мог именно эти-

ми словами определять своё время. Имел право.

…и право на то, чтобы звать своё время самым прекрасным мгновением вечности – тоже.

М о ё время было и тем, и другим. Таким и остаётся).

…Вспоминая тот злополучный день, вот чему более всего я дивлюсь – тому, что мне удалось вообще задержаться у микро-

фона, тому, что грозные служители литературного Олимпа вна-

чале не сделали даже и малейшей попытки прервать мои слово-

излияния, перебить меня и прогнать с трибуны. Ведь не раз быва-

ло – сгоняли с неё и гораздо более маститых выступальщиков, и за гораздо более скромные ноты непослушания. А тут…

Одним лишь это можно объяснить. Тем, что ведущий собра-

ние «монстр», и его аппаратные сотоварищи, да и сам цекистский верховный идеолог – все они, попросту говоря, испытали небыва- лое ошеломление уже в первую минуту моего пребывания у мик-

рофона. Настолько нежданными, непредвиденными, вообще не-

возможными для произнесения в этом зале оказались для них са-

мые первые раскаты моего словесного грома. В первые несколько минут эти «насквозь пропахшие президиумом» люди, привыкшие к жёсткой субординации во всём, просто отказывались верить своим ушам, слыша мои ораторские всплески… Опять-таки зна-

чительно позже один из них, уже удалившийся на покой, так го-

ворил мне, вспоминая те минуты:

«Как ты пошёл громыхать, как с места в карьер начал этого мизерабля цекистского сечкой рубить – так я аж себя за руку ущипнул: да не снится ли мне это?! Да не может же, думаю, быть такого, чтоб Чудинцев, при всех его тараканах в голове, вдруг в камикадзе превратился!..»

Можно понять тогдашнее состояние этих разного ранга писа-

тельских функционеров, аппаратчиков и чиновников. Ведь замах-

нулся «на святое», ведь противопоставил себя одному из ведущих жрецов партийного храма на Старой площади не какой-нибудь записной фрондёр, не «придворный оппозиционер», которому лишь бы прокукарекать, а там хоть не рассветай, и не кто-нибудь из окололитературных люмпенов без царя в голове, которые вре-

менами и тогда были готовы нести любой отчаянный бред, лишь бы привлечь к себе внимание «демократической общественности Запада», отнюдь нет. Вызов деятелю из высшей номенклатуры бросил их младший коллега, которого ещё несколько лет назад они прочили в ту же номенклатуру, не по разу пытались из него, учитывая многие его положительные качества, сделать «выдви-

женца»… И – на тебе!

…Можно их понять. Ведь никто из них не был сколь-либо близким мне товарищем или приятелем, душу свою я никому из них даже и не приоткрывал.

…И, наконец, никто из них ведать не мог о тех душевных, ду-

ховных и физических мучениях, которые мне пришлось испытать в предшествующие года два-три, по нарастающей соприкасаясь с тем призрачно-химерным, и всё же очень реально в меня прони-

кавшим миром, что получил в вульгарном речевом обиходе пре-

небрежительное имя «булгаковщины». С Тенью Мастера… Такое даже тем из них, кто обладал хорошим воображением, предста-

вить было невозможно!

…Короче, за краткие доли мгновенья когда мои глаза обегали сидевших на сцене, суть произошедшего и происходящего до ме-

ня дошла. Хотя бы главной своей частью: мне стало ясно, на кого я «руку поднял»! Но остановиться я уже не мог: вот уж точно – скорее дал бы себя удушить у трибуны, чем покинуть её.

И другое стало ясно при виде грозно взвившегося над залом и над президиумом председательствующего «серого кардинала», - что вот сейчас он рявкнет на меня своим неслабым бас-барито-

ном, сейчас он обрушит на меня груду гневных обвинений в смертных грехах, сейчас он даст этим своим гневом сигнал и указ своим послушным и подобострастным «людям свиты», коих не-

мало находилось в зале, сигнал к травле меня, к воплям «Позор!», «Вон с трибуны!», «Прекратить это безобразие!» - и мне не удас-

тся перекричать этот вой!

И в следующую долю секунды во мне сработало то, что можно назвать, конечно, и «привычкой к демагогии», но вернее было бы обозначить как умение держать удар. Умение, выработанное опы-

том участия в уже немалом числе литературных споров и риста-

лищ… И потому – наверное, опять-таки за малую долю мгнове-

нья, до того, как председательствующий должен был разомкнуть стиснутые в гневе свои уста и обрушить на меня свой вовсе не показной гнев, - я, возвысив голос до самого верхнего предела и придав ему звучание набатной меди, возгласил:

«Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев в своём недавнем выступлении указал на следующие явления на- шей жизни, которые должны быть в центре внимания советской литературы…»

Оборвать выступающего во время цитирования им высказыва-

ний генсека – такого себе «монстр» не мог позволить и вынужден был сесть. Я же, на ходу сочинив за бровеносного главу «ума, че-

сти и совести нашей эпохи» его руководящие указания советским писателям, завершил этот пассаж так:

«…а вот наш высокий гость по совершенно непонятным для нас причинам исказил, извратил, попросту переврал эти мудрые мысли руководителя нашей партии!»

…а далее я продолжил свой разнос того, что целый час потря-

сало зал своими надругательствами над русской словесностью…

И опять-таки на всякий случай краем глаза взглянул на объект своей филиппики, на высокопоставленного цекиста. И то, что я увидел, меня потрясло так, что если бы не моё непреодолимое желание выплеснуть в слова накипевшую, накопившуюся ярость, то, верно, я и сам бы бросился прочь с трибуны. И не куда-ни-

будь, и не к стойке бара, а – прямым маршем в туалет. Да, прос-

тите, в сортир, дабы нагнуться над соответствующим сосудом и выплеснуть туда из себя уже не ярость, а отвращение.

«Идеолог» сидел от меня буквально в двух-трёх метрах, и мне отлично был виден его тщедушный и ничуть не начальственный облик. Свои устные послания залу я произносил уже, как говори-

тся, «на автопилоте», слова уже сами слетали с языка, потому и возможно мне стало боковым зрением наблюдать за этим своим нежданным «оппонентом».

А он слегка повернул голову в сторону от зала и в мою сторо-

ну, пригнул её и прикрыл одной ладонью рот. Другую же ладонь подставил плашмя к подбородку и что-то выплюнул в неё. Что-то белорозовое – и моего, уже не ястребиного зрения хватило на то, чтобы понять назначение этого предмета. То была искусственная ч е л ю с т ь !

«Он, сволочь, совсем, что ли, всех тут так презирает, что свои вставные зубы прилюдно вытаскивает изо рта?!» - скользнуло у меня в подсознании, а в груди и в горле запузырилась тошнота. Но останавливаться было нельзя, я продолжал и говорить, и кра-

ем глаза держать в поле зрения своего «оппонента», и через миг мне стало ясно, зачем ему потребовалось свершать столь непри-

влекательное и неаппетитное действо. Он вынул из кармана свер-

кающий баллончик и, опять-таки прикрывая рот ладонью, по-

пшикал из этого баллончика себе в горло… Ах, вот в чём дело! Видно, за час напряжённого глаголания на трибуне у «идеолога» перетрудились и засвербили голосовые связки, вот он и решил их умаслить снадобьем, содержавшемся в том баллончике-пульвери-

заторе. А при наличии вставной челюсти во рту производить та-

кую операцию было бы рискованно: можно и поперхнуться, и даже той же самой челюстью подавиться.

И по-человечески-то все эти далёкие от привлекательности и малоэстетичные манипуляции можно было понять, и можно было бы даже посочувствовать высокопоставленному носителю встав-

ных зубов, - но никакого сочувствия к нему я испытывать тогда, конечно, не мог. Да и сейчас не испытываю…

Но вслед за «челюстно-горловыми» манипуляциями шеф це-

кистского идеологического отдела произвёл ещё одну, ошеломив-

шую меня уже настолько, что я поневоле сделал паузу в своих бушующих словоизлияниях – всего лишь на секунду-другую, но всё-таки смолк. Ибо «идеолог» из другого кармана вытащил не- кий маленький предметик, о предназначении коего я, пожалуй, не смог бы догадаться, если б его владелец не вставил бы его себе в ухо.

Это был слуховой аппарат!

«…Стало быть, он даже и не слушал меня, он даже и не слы-

шал ничего из того, что я тут на него извергал!» - внутренне ах-

нул я…

…Этой секундной паузы хватило, чтобы ведущий собрание «серый кардинал», приподнявшись, подтянул к себе настольный микрофон и вновь, глядя на меня, грозно тряхнул седеющей гривой и «разночинной» бородой – несомненно, опять решил прервать меня и согнать с трибуны… Но тут на весь зал послы-



шались слова, которые сидевший рядом с ним идеолог лишь ему и адресовал, но звучание-то их направилось в микрофон. И мы услыхали высокоруководящий глас, дикция которого была силь-

но искажена отсутствием вставной челюсти:



«Нишево, нишево, пущь вышкажываетша, пущь он вышка-

жет, што он думает о поштановлении! Мы должны жначь, как мышлят нешоглашные с нами!»

Значит, всё-таки понимает этот дундук, что я его не мёдом тут поливаю, подумалось мне, уже двигавшему свои «вышкажыва-



ния» прямо к финишу. Ну и чёрт с ним, чем хуже – тем лучше… А в зале, ошарашенном этим шамканьем (которое, вдобавок, про-

звучало как некая издевательская пародия на давно уже вошедшую в анекдоты дикцию Брежнева), послышались и смешки, и глухой ропот. И, вдохновлённый ими, я «под занавес» не мог удержаться от совершенно хулиганской эскапады:

«А в завершение своего выступления я всё-таки посоветовал бы нашему идеологическому руководителю почитать Булгакова. Поверьте, это будет для вас очень пользительное чтение! По крайней мере, тогда вы не будете столь неосмотрительно бросаться такими терминами, как «булгаковщина»… да и другими, оскорбляющими современную советскую литературу. Михаил Булгаков не принадлежит к числу моих любимых писателей, но кое-чему он меня научил. Научит и вас. Хотя бы тому, что к слову надо относиться с почтением. И к литературному, и к словам высоких партийных постановлений…»

…Уж не знаю, последовал ли один из высших чиновников со Старой площади моему совету. Скорее всего, что нет – этим людям тогда было не до чтения художественных произведений… Но если бы я владел даром предвидения, то добавил бы к своему совету следующие – причём лично и глубоко выстраданные – слова:

«…читайте его хотя бы для того, чтобы точно знать, что это за зверь такой – «булгаковщина»! Чтобы избежать столкновения и даже соприкосновения с ней. Не дай вам Бог с нею встретиться!..»

Будь я провидцем – именно так предупредил бы высокопоставленного идеолога о грозящих ему опасностях. И его младшему братцу, тому самому «пришибееву» - тоже…

Потому что тогда бы я знал о том, что произойдёт с этими людьми, с каждым по отдельности, в не столь отдалённом будущем.

…о том, что буквально через год-полтора шеф цекистского отдела идеологии будет для начала изгнан из «номенклатуры» и отправлен на пенсию, а потом на него будет заведено уголовное дело – в рамках дела Щёлокова, бывшего в брежневские годы министром внутренних дел, а также другом и покровителем своего подчинённого, который в конце концов и «сел на идеологию» благодаря ему. Ну, никуда более и ни на какой срок мой бывший «оппонент» не сел, но прозябал до конца своих дней на ничтожной для его бывших должностей пенсии. И прозябал недолго: примерно в начале «разгула демократии» схватился за сердце, сидя в длиннющей очереди районной поликлиники на запись к врачу. К зубному…

А вот его братца младшего, бывшего литературного зубодробителя, ждала несколько более долгая и уж гораздо более колоритная судьба. В горбачёвские времена он тихо исчез из писательского мира, а в первые ельцинские годы внезапно объявился в таком статусе и в таком «имидже», что даже его старинные знакомцы не могли признать в нём того, кто ещё недавно ходил в «пришибеевых». Куда там! – он стал вице-президентом одного из новоявленных столичных банков. Да не какого-нибудь мелкого, а одного из самых престижных и, конечно же, «самых надёжных». И уж не могу вспомнить, по какой причине, но именно туда ринулись сдавать валюту на хранение под крупнейшие проценты «лучшие люди» нашей интеллектуальной элиты – самые знаменитые артисты, режиссёры, дирижёры и так далее. Писателей, замечу, среди вкладчиков оказалось немного, - кто знает, почему; может, оттого что это сословие более иных обеднело в эпоху полной свободы слова, а, может, многие из них ещё помнили, кем прежде был вице-президент этого финансового учреждения. Однако я сам слышал от нескольких своих коллег по перу, открывших валютные счета в банке бывшего «пришибеева», слова, полные радужных надежд на то, что их сбережения вскоре обеспечат им самую роскошную жизнь до конца их дней!

Обеспечили… О, поле чудес в стране дураков! – ещё примерно за год до первого «дефолта» этот банк в одночасье был объявлен банкротом, его глава успел улизнуть за рубеж, и до сих пор его разыскивает Интерпол. А бедные – вмиг ставшие таковыми в обоих смыслах – жрецы изящных искусств, доверившиеся «самому надёжному», ещё долго кляли себя и свою доверчивость самыми неизящными и простонародными глаголами: им не вернули не только ни цента, но даже и ни гроша…

Вице-президент же этого банка наутро после объявления его банкротом был обнаружен в своём кабинете: подчинённым вначале подумалось, что он спит мертвецким пьяным сном, - на его огромном столе стояли две опорожненные бутылки дорогого французского коньяку. А на его шее синел тонкий след от удавки… Так завершил свой бесславный путь бывший литературный зубодробитель.

И вы скажете, что всё это – не «булгаковщина»? не шутки «мессира»? Как бы не так…

Но мне в тот день не дано было всего этого предвидеть.

И другого тоже… Того, например, что самые крикливые «люди свиты», роившиеся с угодливыми лицами вокруг могучего во всех смыслах «монстра», самые ревностные защитники «руководящей линии», сидевшие тогда в президиуме, лет через пять-шесть станут самыми шумными «прорабами перестройки», чуть позже – «борцами за демократию», а потом и вовсе станут требовать уничтожения «проклятых коммуняк». Что певец «комиссаров в пыльных шлемах» заявит в печати о своём восторге от расстрела танками дворца парламента. И что сам «серый кардинал», уже бывший, не сможет пережить потрясения от целой лавины статеек, в которых те же, кто был в его «свите», поливали его грязью и требовали суда над ним…

Это ли не шутки Воланда?!
…………………………………………………………………..
…Но я всего этого не мог знать, завершив своё выступление и сходя с трибуны. Зато я твёрдо знал другое: «булгаковщина», чертовщина больше не властна надо мной…

8. Секс-оборотень.

…Однако мир химер, фантасмагорий и всяческой нечисти, тем более во многом из литературы возникший мир – это одно, а действительность – совсем иное. И даже если на тебя, на твою жизнь и на твои дела и поступки впрямую и повелительно влияют самые что ни на есть потусторонние силы – живёшь-то ты по эту сторону, и отвечать перед людьми приходится тебе, лишь тебе самому, а не каким-то мифическим персонажам…


Почти не помню, что происходило в первые минуты после того, как я завершил своё трибунное безумие. Вспоминается чувство невероятного опустошения, охватившее меня. Помнится – кто-то подходил ко мне, хлопал по плечу, а кто-то шарахался от меня…

Потом – словно из какой-то призрачно-болотной мглы стали проступать… нет, не все из них я мог бы назвать лицами. Стали проступать, проявляться то постно-скорбные и осуждающие, то разъярённые физиономии, а то и просто хари, злорадные и пышущие звероватой ненавистью… Но не могу подобно одному гоголевскому персонажу заявить, что в те минуты видел вокруг себя одни свиные рыла, - нет, именно тогда почувствовал скорее нервами, сердцем, кровью, сколько доброго и ободряющего света исходит от многих лиц людей, казалось бы, вовсе не близких мне ни в чём, кроме причастности к «задорному цеху», как некогда окрестил Пушкин сообщество пахарей и сеятелей на ниве словесности. Именно этот добрый и тёплый свет, проникая в меня, стал возвращать мне чувство реальности, ясный и осознанный взгляд на то, что происходило и слышалось вокруг меня.
…И я увидел трясущееся и не просто бледное, но вот уж точно – мертвенно-белое – лицо «серого кардинала». С него словно бы сняли маску начальственно-неколебимой бесстрастности: наш сановник обливался потом, мокрые пряди его седеющей гривы прилипали ко лбу, губы вздрагивали, а в глазах трепыхались вспышки какого-то совершенно детского непонимания того, что произошло. Но именно поэтому я, наверное, впервые за лет шесть-семь знакомства с «монстром» убедился в том, что у него есть ж и в о е лицо, естественное, пусть и не лучшими чувствами обуянное… И до меня стали доноситься его выкрики, полные всё того же непонимания, обиды, гнева и даже отчаяния. Он опять переходил в этих выкриках с «ты» на «вы», с почти уличной брани на казённо-официозные словеса угроз:

«Ты понимаешь ли, … твою мать, что ты натворил?! И что теперь мне с тобой делать, раздолбай х…ев?! …Вы никуда не уйдёте от самого сурового наказания за эту злонамеренную провокацию! Мы вынуждены будем избавить наши ряды от вашего присутствия! …Ты же не только самоубийцей стал, - ты меня, меня! б…, под монастырь подвёл!..»

…Кажется, именно при упоминании о монастыре к нам подошёл, стуча своей суковатой дубиной, Федот Викторский. Потому что, помнится, рявкнул он на гроссмейстера аппаратной закулисы примерно так:

«Ну, что, Филя, безбожник записной, всё про святые обители толкуешь: сказывается поповское происхождение-то, а?! Го-го-го!» - и дважды Герой, ас военного неба и бывший зек, не страшившийся, похоже, уже ничего, оглушительно и молодо захохотав, хлопнул по плечу литературного столоначальника, который окончательно растерялся от этих насмешливых напоминаний ветерана. А тот нежданно дёрнул меня за ухо и шлёпнул пониже спины совершенно по-отцовски, незлобно и покровительственно.

«Держись, малец, от ответа не бегай, но и не дрейфь: мы и не из таких переплётов живыми выходили, хоть и без зубов… Звони, если эти (он кивнул на «монстра») тебя за ж… прихватят! А ты, Филя, не души парня, не дадим! В кои-то веки писатели его устами в свою защиту слово сказали… Сделай вид, что ему по мозгам врезал, ты ж это умеешь, но не души! А ты, малец, удивил меня: я думал поначалу, что ты из более послушных… Ну, держись, отвечать-то за это придётся!»

И он ушёл, припадая на правую ногу и постукивая самодельной тяжёлой тростью… «Серый кардинал» посмотрел ему вслед, и в его взгляде мне явственно увиделась тоскливая зависть… Но всё же опытный функционер взял себя в руки и счёл нужным снова (ведь зал был ещё полон, и люди смотрели на нас) наброситься на меня:

«Вы понимаете, что поставили на себе крест?!»

…Ответ мой был нежданным для меня самого. Уж и сам сегодня не припомню, как мне пришло в голову ответить писательскому сановнику именно таким образом, но, услыхав его грозный риторический вопрос, я тут же засунул руку себе под рубашку и, вытащив её, разжал ладонь перед остолбеневшим от этого жеста «монстром»:

«Я крест на себе не ставил, незачем: он на мне уже давно – вот он!»

Это был мой крестильный крестик: маленький, старинного тёмного серебра. Семейная, даже родовая реликвия – по словам бабушки, он ей достался от её прародительницы. Став его владельцем восьми дней от роду, я носил его до того дня, когда мне повязали красный галстук: бабка мудро решила, что «так от греха подальше будет», сама сняла с меня крестик и положила его в одну из своих многочисленных шкатулок…

Признаюсь: долгие годы я и не вспоминал о нём. Бабушки уже не было в живых, а я уже носил на Севере погоны офицера морской авиации, когда во время отпуска встретился в родном Талабске со своей крёстной, младшей сестрой отца. И она, сама к тому времени уже немало лет бывшая женой офицера-лётчика, положила мне этот крестик на ладонь и сказала: «Твоё дело – носить или нет. Но пусть он у тебя будет. Даст Бог – сохранит! Моего – хранит…»

С тех пор я уже не расставался с ним.


…А в том верховном постановлении, которое стало причиной вышеописанного собрания, и впрямь содержались такие грозовые требования к писателям сражаться против «опиума для народа», каких уже давно не слышалось: времена шли хоть и душно-мрачноватые, но по-своему и «вегетарианские» в чём-то. По крайней мере – к Церкви. Уже и дети крупных партийных и государственных бонз, не особенно стесняясь, хотя и не афишируя это, и венчались, и чад своих крестили – правда, нередко «на дому». Вот тут-то, пожалуй, и подходит к тем годам одиозное определение «застой». Ни туда, ни сюда… И вдруг – новый гром! Так что можно было понять остолбенение одного из главных руководителей писательского союза, когда он, смиренно склонив голову перед этим громом, вдруг увидел то, что увидел: меня, демонстрирующего ему свой нательный крестик. Да и не как-нибудь тайком, а прилюдно: вокруг нас толпилось немало и «людей свиты», и просто любопытствующих (после моего выступления он просто не мог не объявить перерыв). От волнения он даже стал заикаться, чего с ним почти никогда не случалось. Злые языки говорили так: он хочет доказать, что впадает в заикание реже, но с гораздо большим вкусом,, нежели другой крупный босс нашего «департамента», всесоюзный любимец детей и автор гимна – «дядя Стёпа»…



«Т-ты по-по-ним-м-маешь, что по-по-ставил на с-себе к-к-крест к-ка-как на пи-пи-писателе?!»

Грешно, конечно, смеяться над дефектами речи другого, тем более, когда с ним беседуешь. Но я, услыхав эту, искажённую заиканием, гневную фразу, не мог удержаться от хохота. Хотя и понимал, что, скорее всего, смеяться последним буду не я. Однако и находиться более рядом с «монстром» и вообще в писательском клубе, ещё недавно столь желанном для меня, сил у меня не было. И, пожалуй, впервые обращаясь к этому сановнику на «ты», я выдохнул:

«Вот здесь ты прав. Абсолютно! В душу верно… Пи-пи-писателем я не хочу быть и не буду».

И ушёл.

…Но не зря же наше литературное могучее ведомство, размещавшееся тогда в этом Доме и нескольких примыкавших к нему, звалось иногда «департаментом имени Воланда». Быстро и просто его стены от себя не отпускали…

Я хотел поскорее выскользнуть на улицу, чтобы ни с кем более не разговаривать, чтобы не слышать ни сочувствия или даже восторгов от одних, чаще всего полушёпотом и с оглядкой высказывавшихся, ни наигранного – рассчитанного на то, чтоб «все услышали» - возмущения других. И потому побежал вниз не парадными лестницами и не к главному выходу, а всякими окольными лестничками, коридорчиками и лифтами, лишь немногим завсегдатаям этого огромного здания известными, устремляясь к чёрному ходу. Особенно же мне хотелось миновать различные «злачные» помещения писательского клуба, чтоб не пришлось отбиваться от искренних и горячих приглашений «отметить это дело». Знал: если не удержусь – что-то недоброе обязательно произойдёт. Так уж не раз бывало.

Но недоброе произошло и без возлияний.

У самого выхода в маленьком зальчике-прихожей, где обычно усаживали неприхотливых посетителей ресторана, когда его зал бывыл переполнен, стоял один накрытый столик. За ним сидел Альхен Щупальцев со своими «мальчиками».

Кавычки тут не случайны. Этого Щупальцева в литературной среде все тогда звали Альхеном по аналогии с одним второстепенным, но колоритным героем «Двенадцати стульев». Помните – «голубой воришка Альхен»…

Воровство Щупальцева так никто и не доказал, но «голубым» он являлся несомненно. Это тоже знали все… В своё время Альхена, о чьих литературных дарованиях никто не догадывался, чья-то вышестоящая воля усадила в кресло главного редактора одного из многочисленных в те годы тонких молодёжных журнальчиков. (Ходили слухи, что ему покровительствует то ли родственник, то ли просто некто, бывший тогда тем, что звалось «шишка на ровном месте», - но за достоверность этих слухов не берусь ручаться…) И в этом кресле новоиспечённый деятель журнального процесса преуспел так молниеносно и так мощно, как мало кому удавалось даже при наличии яркого писательского дарования и на гораздо более «хлебном» месте.

Поистине: дайте мне казённого воробья, а уж я около него прокормлюсь…

Альхен кормился просто блистательно! За несколько лет он стал автором двух поэтических книжек, сборника рассказов, очерковой брошюрки и превеликого множества статеек и заметок в литературной прессе. И сам он в той прессе стал удостаиваться громких похвал, и однажды сам (вы только подумайте - с а м ) Евтушенко назвал его «своей надеждой».

Но вдруг разразился скандал!

То был едва ли не самый мерзостный из всех скандалов, сотрясавших в «застойные», в «брежние» годы нашу литературную столичную общественность. По крайней мере – самый дурнопахнущий.

…Сначала тонкими ручейками, а потом бурными потоками потекли в «главные инстанции» нашего писательского союза, в начальственные кабинеты нашего «департамента» гневно-слёзные родительские письма. Автор каждого из них сообщал примерно следующее: мой юный сын стал жертвой извращённых сексуальных домогательств Щупальцева, который лишь при условии сдачи ему на милость соглашается печатать стихи моего сына!

Жалоб от родителей юных поэтесс не поступало. Ни единой…

Впрочем, среди юных дарований, чьи отцы и матери горели жаждой мести за их поруганную честь, встречались нередко и начинающие прозаики, и переводчики, и очеркисты, и даже драматурги…

По первости на эти письма никто не обращал внимания, но потом подобные письменные жалобы гуртами пошли к нашему руководству уже из милицейских и прочих правоохранительных органов: служители порядка и юстиции не хотели себе лишей головной боли и пересылали конверты, полные родительского ужаса и гнева, туда, где, как они считали, должен пребывать «виновник торжества». Обычное дело.

А вслед за тем к различным литературным столоначальникам начали приходить и сами родители тех юношей, которым, как выяснилось, Альхен Щупальцев вместо ножа к горлу в качестве ультиматума произносил одну и ту же фразу: «Хочешь печататься – терпи!»

Впрочем, кое-кто из начинающих художников слова, в основном обладавших уже и ярко выраженной мужской гордостью, и просто развитым чувством достоинства, сам, не тревожа своих родителей, заявлялся в тот или иной кабинет писательских сановников и начинал стучать кулаком по столу: дескать, что же у вас творится – чтобы напечататься, надо стать «опущенным», так что ли?!.. От одного из таких ребят и мне довелось однажды выслушать его исповедь о том, как он избежал любовных объятий Альхена. После этой исповеди дня два я страдал полным отсутствием аппетита…

Словом, разгорелся скандал, создали комиссию, которая должна была разбираться со всеми этими письменными и устными жалобами. Попутно, кстати, выяснилось, что у многих юных дарований (вот тут уж точно не только мужеска пола) шеф-редактор тонкого молодёжного издания в качестве обязательной дани отбирал для своих книжек и публикаций в прессе самые хорошие и зрелые их творения… Но тут уж члены этой бедной комиссии взвыли: ещё не хватало и плагиатом заниматься, так мы вообще в дерьме утонем! И сосредоточились на самом очевидном.

А вот очам-то этих членов (комиссии) ничего и не было видно, кроме письменных гневных и слёзных посланий. Никто, н и к т о из оскорблённых родителей и никто из их чад не соглашался, чтобы его имя фигурировало даже на самом закрытом судебном процессе. Позорище-то какой!

Более того: не менее десятка из этих юных и, в основном, весьма «девочкообразно» выглядевших пиитов написали на имя «серого кардинала» коллективное письмо. В нём они дружно протестовали против кампании клеветы на талантливейшего писателя Щупальцева, который на своём посту не жалеет сил для взращивания достойной творческой смены. Моральный облик Альхена в этом послании был просто идеальным, он лучился только розовым цветом. Но не голубым…

Кроме того, вскоре этот скандал стал достоянием сразу нескольких зарубежных «радиоголосов», чему наши тогдашние власти, не только литературные, конечно же, не обрадовались. Наконец, в Москву пришли телеграммы протеста от Всемирной лиги сексуальных реформ: там выражалось возмущение новыми нарушениями основных прав человека в «империи зла»… Не исключаю и того, что кто-то из покровительствовавших Альхену «шишек» приложил свою руку к тому, чтобы, перефразируя известного поэта, шум затих, но Альхен не вышел бы на подмостки в храме Фемиды.

Короче – скандал замяли. Как, впрочем, и большинство ему подобных в те времена. Головной лишней боли и впрямь никому не хотелось… Щупальцев отделался всё-таки на редкость легко даже и по тем временам: его не лишили писательского удостоверения, его просто выгнали из журнала…

Но он недолго находился в забвении. Вскоре опять-таки чья-то невидимая верховная воля устроила его в маленькую, но весьма влиятельную газетку. И он сразу же начал весьма искусно «прикладывать» на её страницах тех, кто имел хоть какое-то касательство к его изгнанию с поста главного редактора. И продолжал этим заниматься все последующие годы своей жизни.

А я как раз имел! Хоть и очень слабое касательство, но всё же: двое моих товарищей по литературному поколению, члены той самой комиссии, уже на излёте её работы уговорили меня войти в неё. Надо признать, я долго от них отбрыкивался: «голубой воришка» вызывал у меня отвращение, но в те дни мне было не до подобных разборок – как раз тогда я переезжал в квартиру Романиста. Но ребята, что называется, добили меня, взывая к моему мужскому самолюбию – «Надо же врезать этому педику как следует, чтоб другой нечисти неповадно было!» Вот на «нечисть»-то я и не мог не отреагировать…

И вышло так, что именно моя фамилия, моя подпись стояла первой под многостраничными выводами той комиссии. Первой – всего лишь потому, что я поспешил подписаться первым, дабы поскорей отделаться от всей этой зловонной мути. Спешка в очередной раз не принесла мне пользы.

Альхен Щупальцев мне этого не забыл. Ни в те давние годы, ни в более поздние…

Но здесь ни к чему упоминать даже самые крупные из пакостей которые он мне сотворил. Главное – в другом.


В том, что в тот злополучный день и в тот миг, когда я покидал после собрания писательский клуб, «голубой Альхен» сидел у выхода за накрытым ресторанным столиком в окружении трёх или четырёх женоподобных юношей.

Увидав меня, он вскочил, словно ужаленный. Но на его круглой лоснящейся физиономии не боль была запечатлена – на ней сияла радость. Тут даже слово «злорадство» не подходит» Да, эта его радость была смешана со злобой, причём с лютой, зверской, но – это была именно радость. И даже так можно сказать: Альхен весь сиял настоящим счастьем! Счастьем отмщения, он был счастлив местью, свершившейся над его заклятым врагом… Пусть и не его, Альхена, руками…

При всём моём, в ту пору уже немалом жизненном опыте, пожалуй, впервые в тот миг довелось мне увидеть человека, который был совершенно счастлив оттого, что другой попал в беду.

Мне сразу стало ясно, что Щупальцев знает о произошедшем на собрании. Я этому не удивился: подобные скандальные слухи обычно разносятся по Центральному дому литераторов быстрее молнии… Признаюсь – и, полагаю, вы меня поймёте – очень мне хотелось запечатлеть свой кулак на лоснящейся от счастья ряшке «голубого Альхена». И однако я решил: надо как можно скорее двигаться к выходу. Как говорила моя бабушка – от греха подальше…

Но Альхен разинул рот, оскалил зубы и – нарочито тонким голосом, почти альтом, врастяжку – даже не произнёс, а почти пропел. Хотя можно сказать и так – проблеял:

«Ну, что, Чудинцев, п е с е ц пришёл тебе, да?! Песец, песец! на мягких лапках к тебе подкрался!»

Вот тут-то у меня в голове помутилось.

Я взглянул на «мальчиков» Альхена, на этих длинноволосых, как на подбор, женоподобных юношей. Впрочем, скорее, их можно было назвать существами неопределённого возраста (да и пола), старший из них выглядел на все тридцать, даже и с гаком, но у каждого из них кожа лица была такой, словно к ней никогда не прикасалась бритва. Ни намёка на возможность существования усов или бороды на каждом из этих лиц не наблюдалось…

Я почувствовал, что к горлу опять подкатывает комок тошноты. Что я опять возвращаюсь в то состояние, в каком пребывал, слушая двумя годами ранее исповедь паренька, не пожелавшего войти в литературу через «опущение» себя Альхеном. Вспомнились обрывки из его рассказа: «А он мне, гад, шепчет на ухо – ты потерпи немножко, ведь это даже и не больно, а потом тебе и самому сладко будет!..»

И вот это существо торжествует надо мной! – пронеслось у меня в голове, - вот эта нечисть блеет, что мне «песец пришёл»! Не бывать этому!

В то же мгновение я решил убить Альхена. Ни о каких последствиях тогда мне и не моглось размышлять. Лишь одна мысль, лишь одна решимость заполнила не только мою черепную коробку, но и всего меня:

«Я сейчас должен убить его!»

…И уже не первый раз говорю на этих страницах: о, если бы мне Господом была подарена способность к предвидению!

Если б я мог предвидеть… Тогда бы знал, что по происшествии десяти с лишним лет Альхен Щупальцев станет не только одним из газетных «соловьёв российской демократии», пусть далеко и не первого разряда, и не только правой рукой, вернейшим помощником и пресс-секретарём одного из советников первого «всенародно избранного» президента государства под названием «эрэф», - он и сам станет президентом. Не шучу: стал! Не всем вам, видимо, известно о существовании Ассоциации журналистов с нетрадиционной сексуальной ориентацией, - да-да, в недавние девяностые годы была такая и очень шумно боролась за права человека. Прежде всего, человека всё того же, «нетрадиционного»… А также за права некоторых национальных меньшинств, проживающих в Москве и занимающихся, в основном, коммерцией. Что поделать – высокая политика, Восток – дело тонкое, не нам, «традиционным» русакам, под силу в таких делах разбираться…

Правда, в самые последние годы, они же начальные нового века, что-то не стало слышно об этой «нетрадиционной» Ассоциации. Наверное, потому, что с политического горизонта, а также из поля зрения правоохранительных органов исчез её главный ходатай и заступник в Кремле – тот самый советник того самого, уже бывшего президента страны. Исчез невесть куда этот советник, чьим пресс-секретарём служил Альхен. Пропал куда-то этот суперинтеллектуальный моложавый господинчик с донельзя тонкими, словно у светской дамы былых времён, чертами лица. Ищут прохожие, ищет милиция… А вот бывшего президента этой самой Ассоциации «голубых» и «розовых» тружеников и тружениц второй древнейшей профессии – то есть, Альхена Щупальцева – никто не ищет. Это уже никому не нужно.

Знать бы мне тогда… Альхен, в своём «президентском» качестве побывавший во многих странах мира, где в моде и в почёте «нетрадиционно-сексуальные права человека», возвращался с международного конгресса ассоциаций, подобных подведомственной ему. И зарулил по дороге домой в столицу одной, с недавних пор совершенно суверенной республики, что на брегах Балтики. И найден был в номере загородного уютного отельчика – в луже крови. Но – живым. Правда, с проломленным черепом. Да с таким проломом, что мозг евтушенковского давних лет любимца навсегда утратил две свои главные функции: мыслить и запоминать. Все остальные органы того, кто был «нетрадиционно-сексуальным» рыцарем плаща и пера, остались в целости и сохранности. Врачам и родственникам этот больной никаких серьёзных хлопот не доставляет: есть, пьёт и совершает естественные отправления без сопротивления и даже охотно…

Преступника же, оборвавшего творческий путь Альхена, прибалтийские менты – хоть и не без помощи наших – нашли быстро. Этот зверюга оказался пухленьким юнцом с почти детскими кудряшками – и совершенно по-детски он рыдал, рассказывая следователю, что грохнул своего любимого старшего партнёра из ревности, да, из жгучей ревности разлюбленного: Альхен якобы объявил ему об их неизбежном грядущем разрыве… Но ещё сильнее зарыдал последний возлюбленный Щупальцева, когда при обыске дачи другого его «старшего партнёра» был обнаружен кейс с отпечатками пальцев Альхена. Было мальчику над чем слёзы лить: содержимое кейса составляли исключительно и одни лишь пачки заокеанской валюты. Не довёз, не доставил к одному ему ведомому месту назначения эту груду «зелени», полученную им на всемирном конгрессе геев и лесбиянок, бывший главный редактор тонкого комсомольско-молодёжного журнальчика и глава «нетрадиционных сексуалов» от журналистики.

Но сам Альхен этого не знает и уже никогда не узнает. Он существует с блаженной улыбкой неведения, не сходящей с его лица. С этой улыбкой не расстаётся он и тогда, когда его перевозят – то из клиники под присмотр домочадцев, то обратно…
…Знать бы мне, предвидеть бы всё это – скорее всего укоротил бы я тогда обуявшее меня до безумия желание прикончить Щупальцева. Мне казалось, что мне просто прострелили голову или пробили её какой-то раскалённой кочергой издевательские, по-кошачьи тонко, почти мурлыкающе произносимые слова этого любителя девочкообразных мальчиков:

«Песец тебе? На мягких лапках!..»

Мне оставалось только одно: прикончить его. Иначе бы, думается мне, у меня тогда, пожалуй, разорвалось бы сердце…

«Это ты прав, голубой: мне – на мягких. А тебе – на твёрдых. Вот на этих!»

И, сказав так, я схватился за две ножки столика, вокруг которого сидели Альхен и его «мальчики».

Совершенно не могу понять: откуда у меня тогда взялось столько сил – чтобы не просто поднять за две ножки достаточно всё-таки увесистый ресторанный столик, но и, стряхнув с него на сидящих тарелки со снедью, стаканы и бутылки вместе со скатертью, взметнуть его над своею же головой. Непостижимо! Одно слово – экстремальная ситуация. Вроде той, когда моряк швыряет за борт упавшую на палубу и готовую взорваться мину – такую, что и два здоровяка-матроса вряд ли поднимут… Сегодня я, хоть ещё и не одряхлел плотью, смог бы лишь с превеликой натугой оторвать такой столик от пола на вершок, не более того. А тогда…

Тогда я взметнул стол над своею головой и с размаху грохнул им Альхена Щупальцева.

Но везучей всё-таки он сволочью был! Успел пригнуться – удар крышкой стола пришёлся ему не столько по голове, сколько по спине. Он остался жив и даже не покалечен. Забегая вперёд, скажу: и «телегу» на меня он почему-то тогда не стал писать. Месть его последовала позже, и была она неоднократной и изощрённой…

Но шум и грохот я произвёл этим ударом немалый: через миг из ресторанного зала уже бежали сидевшие там труженики советской литературы, чтоб узнать, что стряслось. Один из них, незадолго до того слышавший меня на собрании, взглянув на место происшествия и мгновенно сообразив, что и по какой причине здесь произошло, схватился за голову и в ужасе, без всякого злорадства воскликнул:

«Ну, знаешь ли! Будь я на твоём месте – застрелился бы!»

«Это так, - ответил я, - Однако на своём месте я, а не ты».

И вышел прочь…




  1. скачать файл


следующая страница >>
Смотрите также:
Вот что тогда произошло…
1454.96kb.
Райнер Мария Рильке (1875-1926)
16.91kb.
Для воевавших война никогда не кончается
12.3kb.
1. Плюс и минус софизма. Возможно ли философское учение однозначного характера
28.23kb.
Игры для детей старшего студенческого возраста
75.17kb.
Вот, в общем, что я и написала
47.81kb.
-
996.18kb.
Как победить весенний авитаминоз?
143.61kb.
Сорок один год Алексей Иванович Чирков с полной отдачей и ответственностью трудился в ОАО «Северо-Западные магистральные нефтепроводы». Начинал электромонтером в Перм-ском тогда еще Краснокамском рну
51.61kb.
Учреждение «Лицей №130 «раэпш» Психея
247.08kb.
Роман Трахтенберг Вы хотите стать звездой?
1842.2kb.
Л. Е. Гринин Будет ли XXI век веком глобализации? Весьма вероятно. Но что тогда произойдет с суверенными правами национальных государств
212.43kb.